ОБЩЕСТВО ПАМЯТИ СВЯТЫХ ЦАРСТВЕННЫХ МУЧЕНИКОВ И АННЫ ТАНЕЕВОЙ В ФИНЛЯНДИИ.
TSAARI NIKOLAI II ja ALEKSANDRA
PYHÄT KEISARILLISET MARTTYYRIT JA ANNA TANEEVA SUOMESSA MUISTOYHDISTYS RY.



Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.
(Ин 15:13)

АЛЬБОМЫ АННЫ
АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ


АЛЬБОМЫ АННЫ АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ



ПОМОГИТЕ ВОССТАНОВИТЬ СВЯТЫЕ ЦАРСКИЕ МЕСТА!

КОНТАКТЫ







НАШИ ДРУЗЬЯ - MEIDÄN YSTÄVÄT





Я ЖЕ НЕ МОГУ ОБИЖАТЬ СВОЮ СЕМЬЮ, ТРЕБУЯ ОТ НИХ ВТОРИЧНОЙ ПРИСЯГИ!


        «Вспоминая о пребывании летом 1917 г. в больнице, В.Н. Воейков писал: «От времени до времени меня навещали знакомые. В числе их однажды зашел А.М., бывший ученик двухклассной школы в моем пензенском имении, уроженец Сердобского уезда Саратовской губернии. Теперь он был штаб-ротмистром одного из кавалерийских полков. Знал я его с детства за очень способного и порядочного человека. В школах шел он первым и во время войны получил за храбрость много боевых наград.
        Так как он никогда не давал мне повода усомниться в полной его правдивости, я должен был поверить и тому, что он мне сообщил в этот раз; он сказал, что его родственник по матери, Федор Керенский, в молодости женился на особе, у которой уже был сын Аарон Кирбиц. Федор Керенский, происходивший из русской православной семьи, усыновил Аарона Кирбица, который и превратился в Александра Федоровича Керенского».
        По другой версии Керенский - ребенок революционерки-террористки Геси Гельфман (умершей после родов в тюремной больнице), последовательно усыновленный семьей Кирбиц, а затем Ф.М. Керенским (выкрестом из г. Керенска, получившим дворянское достоинство).
        И еще одна любопытная подробность. Однажды, отвечая на вопрос корреспондента: «Говорят, что после смерти Ильи Ульянова его дети были взяты на попечение вашим отцом, который стал их опекуном?», Керенский сказал: «На бумаге опекунство оформлено не было, дети Ульянова остались жить с матерью. Но мой отец постоянно помогал детям своего друга. Так, когда Владимир Ульянов захотел поступить в Казанский университет, он обратился за помощью к моему отцу. Он написал письмо, в котором рекомендовал Владимира Ульянова как образцового ученика».
        Керенский в душе ненавидел Царя, умело прикрываясь дешевой демагогией. Адвокат и публицист Н.П. Карабчевский, которому Керенский предлагал пост сенатора, в ответ на это сказал:
        - «Нет, Александр Федорович, разрешите мне остаться тем, что я есть, адвокатом, я еще пригожусь в качестве защитника...
        - Кому? - с улыбкой спросил Керенский, - Николаю Романову?
        - О, его я охотно буду защищать, если вы затеете его судить.
        Керенский откинулся на спинку кресла, на секунду призадумался и, проведя указательным пальцем левой руки по шее, сделал им энергичный жест вверх. Я [т.е. Карабчевский] и все поняли, что это намек на повешение.
        - Две, три жертвы, пожалуй, необходимы! - сказал Керенский, обводя нас своим не то загадочным, не то подслеповатым взглядом, благодаря тяжело нависшим на глаза верхним векам».
        (Из комментариев к книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик», сост. С.Фомин.).
        
        «К вопросу об отречении Государя я стал ближе не только в дни переворота, но задолго до этого. Когда я и некоторые мои друзья в предшествовавшие перевороту месяцы искали выхода из положения, мы полагали, что в каких-либо нормальных условиях, в смене состава правительства, в обновлении его общественными деятелями, обладающими доверием страны, в этих условиях найти выхода нельзя, что надо идти решительно и круто, идти в сторону смены носителя верховной власти. ...Для меня было ясно, что Государь должен покинуть престол.
        /.../ Я ведь не только платонически сочувствовал этим действиям, я принимал активные меры... Провести это было трудно технически... План заключался в том (я только имен называть не буду), чтобы захватить по дороге между Царским Селом и Ставкой Императорский поезд, вынудить отречение, затем одновременно, при посредстве воинских частей, на которые в Петрограде можно было рассчитывать, арестовать существующее правительство и затем объявить как о перевороте, так и о лицах, которые возглавят собой правительство...
        Надо было найти часть, которая была бы расположена для целей охраны ж. д. пути, а это было трудно... У многих были известные принципы, верования и симпатии, для многих это представляло трагедию... Требовалась с нашей стороны известная осторожность».
        (Из показаний А. И. Гучкова Чрезвычайной Следственной Комиссии).
        
        «В США ведущую роль в подрывной работе против России играл еще задолго до германской войны глава еврейского банкирского дома Кун, Леб и К° — Яков Шиф (ум. 1920) вместе со своим компаньоном и зятем Феликсом Варбургом. Этот банк финансировал Японию во время Русско-японской войны 1904-1905 гг., оплачивал подрывную пропаганду среди русских военнопленных в Японии.
        В 1905 г. Шиф заявился к С.Ю. Витте, приехавшему в Портсмут для заключения мира с Японией, потребовав равноправия для евреев (Витте С.Ю., Воспоминания, Т. 11., М. — Таллин, 1994, с. 419-420).
        На уклончивый ответ Витте «один из членов Комитета» заявил: «Если Царь не желает дать своему народу свободу, в таком случае революция воздвигнет республику, при помощи которой права будут получены».
        (Шульгин В. В. «Что нам в них не нравится...». Об антисемитизме в России. Издательство «Хорс». 1992, с. 227).
        Через два месяца началась революция в России, которую финансировал Шиф, главным образом через Троцкого и Израиля Гельфанда (он же Александр Парвус)... На подготовку «русской» революции Шиф, по собственному признанию, истратил 20 млн. долларов, из них 12 млн. до германской войны.
        /.../ Телеграммой 19.3.1917 Шиф поздравил Милюкова с победой: «Позвольте мне в качестве непримиримого врага тиранической автократии, которая безжалостно преследовала наших единоверцев, поздравить через ваше посредство русский народ с деянием, только что им так блестяще совершенным, и пожелать вашим товарищам по новому правительству и вам лично полного успеха в великом деле, которое вы начали с таким патриотизмом. Бог да благословит вас».
        В ответе Милюков писал: «Мы едины с вами в нашей ненависти и антипатии к старому режиму, ныне сверженному; позвольте сохранить наше единство и в деле осуществления новых идей равенства, свободы и согласия между народами, участвуя в мировой борьбе против средневековья, милитаризма и самодержавной власти, опирающейся на божественное право. Примите нашу живейшую благодарность за ваши поздравления, которые свидетельствуют о перемене, произведенной благодетельным переворотом во взаимных отношениях наших двух стран» (Там же, с. 228 со ссылкой на «New York Times»,10.4.1917).
        (Из комментариев к книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик», сост. С.Фомин).
        
        «В одном из залов Царскосельского Дворца как постоянное напоминание о грядущем, как память смертная, висел гобелен «Мария Антyанетта с детьми», подаренный французским масонским правительством. Людовик XVI, французский Король в 1774-1792 гг., свергнут с престола в августе 1792 года. Он и его супруга королева Мария Антуанетта были гильотинированы по приказу революционного Конвента.
        Действительно, в истории французской и русской революций много похожего, они разворачивались практически по единому сценарию: поход на Версаль и поход на Зимний Дворец 9 января 1905 года, организация антимонархических заговоров, неприкрытая кампания травли жен монархов и т. д. Это не удивительно, ибо известно, что во главе обеих революций стояли масоны».
        (Из комментариев к книге воспоминаний Юлии Ден «Подлинная Царица», сост. А.Д. Степанов).
        
        «Из всех орудий политической борьбы нет более подлого, чем клевета; но нет и более сильного. ...Это поняли творцы «великой» русской революции. За это дело они с особенным рвением принялись в то время, когда Императорская Россия после двух лет тяжелой войны была накануне победы... Началась отвратительная, низкая травля, в которой самые лживые обвинения, самые гнусные измышления пускались в ход для того, чтобы расшатать устои русского трона, основанные на вере народа в царскую милостивую и праведную власть.
        В Государственной Думе Милюков произносит свою «историческую», в сотнях тысяч экземпляров разошедшуюся по всей России речь, в которой он, не имея в своем распоряжении ни единого доказательства и, основываясь исключительно на темных сплетнях какой-то английской газеты, обвиняет Распутина и Вырубову в изменнической работе на пользу врага, происходящей на глазах и, значит, с ведома Императрицы.
        Вслед за ним с такой же бездоказательной и злобной филиппикой выступает в Думе «монархист» Пуришкевич... В прифронтовых учреждениях и в Военно-промышленном Комитете бесчисленные приспешники Гучкова систематически отравляют ядом той же гнусной клеветы армию и фабричных рабочих.
        /.../ Государыня Александра Феодоровна обвинялась в том, что, оставшись в душе немкой и не любя России, она ...употребляла все усилия, чтобы заставить Императора заключить сепаратный мир с Германией. В этом ей якобы способствовали Распутин и А.А. Вырубова, а также министры Протопопов и Штюрмер.
        Далее клеветники утверждали, что, будучи крайне честолюбивой, Импе¬ратрица замышляла лишить власти Государя, чтобы самой ...сделаться повелительницей России.
        С целью окончательно очернить Ее Величество не только как Государыню, но и как женщину, как супругу и мать, они пытались набросить грязную тень на отношения ее с Распутиным. Про Распутина распространялись слухи, что он, будучи секретным германским агентом и крайним реакционером, влияет на Государя в смысле назначения на высшие посты врагов народа и убежденных сторонников сепаратного мира с Германией.
        А.А. Вырубова выставлялась клеветниками как любовница Распутина, которому она, благодаря влиянию своему при Дворе, оказывала содействие в достижении преступных его целей. К этим именам, неизвестно почему, приплетались имена еще двух лиц, даже постоянного доступа ко Двору не имевших: доктора тибетской медицины Бадмаева и чиновника для особых поручений при обер-прокуроре св. Синода князя Андронникова, которым тоже приписывалось губительное для России влияние на Государя и Императрицу».
        (Из предисловия Бориса Гаранина к записке следователя В.М. Руднева).
        
        «Пуришкевич тогда главным образом ополчился против приближенного к Государю ген. В.Н. Воейкова, громя его за разные мнимые злоупотребления. ...Он рассказывал о том, что «генерал-от-кувакерии» (так зло, хотя и остроумно, прозвал он Воейкова), желая обеспечить более выгодный сбыт своей воды «Кувака», использовал будто бы свое влияние и значение и добился того, что правительство в тяжелое военное время будто бы построило особую железнодорожную ветку от имения Воейкова, где и был ключ «Кувака», ветку никому не нужную.
        Этот рассказ, преданный всенародной гласности устами монархиста Пуришкевича на публичном заседании Государственной Думы, получил широкое распространение и интересам монархии принес огромный вред. А между тем – весь этот рассказ был сплошным вымыслом...».
        Лидер октябристов Гучков «неоднократно у себя на квартире созывал членов Государственной Думы, представителей военного мира и журналистов, перед которыми демонстрировал якобы собственноручные письма Государыни к Распутину, причем всегда патетически восклицал: «Вот, до чего мы дожили! До какого позора и унижения дошла Россия!».
        Как и следовало ожидать, впоследствии было выяснено, что письма были подложны. Гучков неоднократно говорил, что он «с Царем посчитается, как следует».
        Милюков ...драпировался в тогу патриота и с негодованием рассказывал ложь о тайном сочувствии Государыни к Германии и делал прозрачные намеки на то, будто бы Ее Величество находилась в тайных сношениях с Императором Вильгельмом... Он патетически восклицал: «Не думайте, Господа, что я говорю необоснованно. У меня имеются на руках документы, подтверждающие все мои слова, и я впоследствии их опубликую».
        Во время перерыва заседания к Милюкову подошла маленькая группа членов Думы, депутатов, честных и порядочных людей, глубоко возмутившихся его речью. «Как могли Вы упомянуть о каких-то документах, которых у Вас нет и быть не может: ведь все, что рассказывают про Императрицу, есть злостная ложь». Усмехнувшись, Милюков развязно ответил: «Да, пришлось для «красного словца» несколько перейти меру... Но мне нужны были сильные средства для воздействия на общество, а это средство - поможет...».
        (Ф.Винберг, «Крестный путы»).
        
        «На другой день приехал ко мне Герцог Александр Георгиевич Лейхтенбергский. Взволнованный, он просил меня передать Его Величеству его просьбу, от исхода которой, по его мнению, зависело единственное спасение Царской Семьи, а именно: чтобы Государь потребовал вторичной присяги ему всей Императорской Фамилии.
        Я ответила тогда, что я не могу об этом говорить с Их Величествами, но умоляла его сделать это лично. О разговоре Государя с Герцогом Александром Георгиевичем, одним из самых благородных людей, я узнала от Государыни только то, что Государь сказал ему: «Напрасно, Сандро, так беспокоишься о пустяках! Я же не могу обижать свою Семью, требуя от них присяги!».
        Еще один человек предупреждал о той грозе, которая вскоре разразилась над головами Их Величеств. Это - некий Тиханович, член Союза русского народа, который приехал из Саратова. Он стучался повсюду и, не добившись ничего,
        приехал в мой лазарет; он был совсем глухой.
        Он умолял меня устроить ему прием у Их Величеств, говоря, что привез доказательства и документы насчет опасной пропаганды, которая ведется союзами земств и городов с помощью Гучкова, Родзянко и других в целях свержения с престола Государя.
        К сожалению, Государь мне ответил, что он слишком занят, но велел Государыне принять его. После часового разговора с ним Государыня сказала, что она очень тронута его преданностью и искренним желанием помочь им, но находит, что опасения его преувеличены».
        (Из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы из моей жизни»).
        
        «Сзади меня (в Ставке - сост.) иностранные офицеры, громко разговаривая, обзывали Государыню обидными словами и во всеуслышание делали замечания: «Вот она снова приехала к мужу передать последние приказания Распутина».
        «Свита, - говорил другой, - ненавидит, когда она приезжает; ее приезд обозначает перемену в правительстве и так далее».
        Я отошла, мне стало почти дурно. Но Императрица не верила и приходила в раздражение, когда я ей повторяла слышанное. Великие Князья и чины штаба приглашались к завтраку, но Великие Князья часто «заболевали» и к завтраку не появлялись во время приезда Ее Величества; «заболевал» также и генерал Алексеев. Государь не хотел замечать их отсутствия».
        (А.А. Вырубова, «Страницы моей жизни»).
        
        «Генерала Крымова, недавно прибывшего в Петроград, я встретил у начальника Главного штаба ген. Архангельского. [Он] ...указывал на целый ряд ошибок во внутренней политике, которые, по его мнению, совершил Государь.
        Он возмущался, негодовал, и когда мы спрашивали его, откуда почерпнуты им сведения о каких-то тайных сношениях Двора с Германией, он отвечал: «Да так говорят...».
        Мы стали разъяснять Крымову и указывать, что многое в его словах преувеличено, извращено и передано в искаженном виде. Наш приятель стал задумываться, меньше возражал и, в конце концов, сказал: «Где все это знать у нас в Карпатах...».
        /.../ «А в Ставке часто бывал Распутин?» - спросил он меня. «Да он никогда там не бывал. Все это ложь и клевета». - «А мы на фронте слышали, что он был там вместе с Царицей. Как это досадно, что подобные сплетни достигают позиций и тревожат войска», - сказал уже смущенно Крымов. Крымов передал нам, что у них ходит слух о сепаратном мире и о том, что есть сношения между Царским и
        Вильгельмом. Говорил он уже как о явных баснях, но вносящих сомнения, смутy».
        (Из воспоминаний генерала Д.Н. Дубенского).
        
        «Один из правых членов Государственной Думы III созыва сблизился с депутатом от крайне левой партии (трудовиком). У них установились очень хорошие отношения, личные, основанные на взаимном уважении и общности многих точек зрения.
        Как-то раз правый депутат в разговоре с Государем рассказал ему об этой странной близости, установившейся между ними. Государь ответил: «Ничего странного в этом случае не вижу. Все произошло у вас вполне нормально и естественно. Встретились два порядочных человека и сумели освободиться от партийных перегородок. Эти перегородки всегда чрезвычайно искажают простые, искренние человеческие взаимоотношения. В результате оба оценили друг друга и, наверное, оба выиграли от своего общения, не только как вообще хорошие люди, но и как политические деятели».
        На следующий день правый депутат рассказал об этом трудовику, который дико посмотрел на него и отошел, но через день, волнуясь, сказал: «Вы вчера всю душу мне перевернули. Я всю ночь проплакал; какую хорошую и глубокую мысль высказал Государь. Как жалко, что мы, левые, так мало знаем. Как жалко, что мы имеем такие превратные сведения».
        (Из воспоминаний Ф. В. Винберга).
        
         «Трудно и противно говорить о петроградском обществе, которое, невзирая на войну, веселилось и кутило целыми днями. Рестораны и театры процветали. По рассказу одной французской портнихи, ни в один сезон не заказывалось столько костюмов, как зимой 1915-1916 года, и не покупалось такое количество бриллиантов: война как будто не существовала.
        Кроме кутежей общество развлекалось новым и весьма интересным занятием - распусканием всевозможных сплетен про Государыню Александру Феодоровну.
        Типичный случай мне рассказывала моя сестра. Как-то к ней утром влетела сестра ее мужа, Дерфельден, со словами: «Сегодня мы распускаем слухи на заводах, что Императрица спаивает Государя, и все этому верят». ...Дама эта была весьма близка к Великокняжескому кругу.
        (Из воспоминаний А.А. Вырубовой (Страницы из моей жизни»).
        
        «При помощи тех же злых языков распустился слух о германофильстве нашего Двора и о стремлении Ее Величества заключить сепаратный мир.
        Я утверждаю, что не было ни одной более русской женщины, чем была Ее Величество. И это с особенной яркостью высказывалось во время революции. Глубоко православная, она никогда и не была немкой иначе, как по рождению. Воспитание, полученное Ее Величеством, было чисто английского характера, и все, бывшие при Дворе, знали, как мало общего у Ее Величества с ее немецкими родственниками, которых она очень редко видела, из которых некоторые, как, например, дядю - Императора Вильгельма, прямо не любила, считая его фальшивым человеком.
        Не будь Ее Величество такая русская душой, разве смогла бы она внушить такую горячую любовь ко всему русскому, какую она вложила в своих Августейших детей.
        После революции особенно сказалось отношение Ее Величества ко всему русскому. Пожелай она, намекни она одним словом, и Император Вильгельм обеспечил бы им мирное и тихое существование на родине Ее Величества, но, уже будучи в заключении в холодном Тобольске и терпя всякие ограничения и неудобства, Ее Величество говорила: - Я лучше буду поломойкой, но я буду в России.
        Это - доподлинные слова Ее Величества, сказанные моему отцу. Я думаю, что этого не скажет ни одна русская женщина, так как ни одна из них не обладает той горячей любовью и верой в русского человека, какими была проникнута Государыня Императрица, несмотря на то, что от нас, русских, она ничего не видела, кроме насмешек и оскорблений.
        Нет тех кар, которыми русский народ может искупить свой великий, несмываемый грех перед Царской Семьей, и, переживая теперь все нескончаемые несчастья нашей Родины, я могу сказать, что, продолжайся они еще 10, 20, 30 лет, это будет вполне заслуженное нами наказание.
        Перед революцией осуждение Царской Семьи принимало все более и более грандиозные размеры. Совершенно умышленно, каждое их действие, каждое слово толковались вкривь и вкось».
        (Из воспоминаний Т.Мельник (Боткиной).
        
        «Если бы не было Распутина, то противники Царской Семьи и подготовители революции создали бы его своими разговорами из Вырубовой, не будь Вырубовой, из меня, из кого хочешь».
        (Личный врач Императрицы лейб-медик Е.С. Боткин).
        
        «Один из членов Государственной Думы как-то прервал оратора-революционера, громившего Распутина, такими словами:
        - Если вы так настроены против Распутина, почему вы его не убьете? И получил поразительный, но правдивый ответ:
        - Убить Распутина? Да пусть он живет вечно! В нем наше спасение!».
        (Из воспоминаний Юлии Ден «Подлинная Царица»).
        
        «Трудно представить, сколько заговоров, сколько покушений готовилось в ту пору в России. Не раз Государыня лишь чудом избегала смерти. Вряд ли можно придумать какое-либо преступление, в котором ее бы не обвиняли. Заявляли, что Государыня истеричка, что она одержима маниакальным религиозным чувством, что она германский агент, изменница, а распутна, как Мессалина.
        Утверждали, что это наделенная сильной волей интриганка, подавившая слабовольного супруга, и орудие в руках похотливого подлого мужика.
        Подлинная Царица, твердая в убеждениях, верная, преданная жена, мать и друг, никому не известна. Благотворительной ее работе приписаны эгоистичные мотивы, глубокая религиозность Государыни стала предметом насмешек.
        Она знала и читала все, что говорили и писали о ней, однако как ни пытались авторы анонимных писем очернить ее, а журналисты облить грязью, ничто не прилипало к чистой душе Императрицы. Я видела, как она бледнеет, как глаза ее наполняются слезами, когда что-то особенно подлое привлекало ее внимание. Однако Ее Величество умела видеть сияние звезд над грязью улицы».
        (Из воспоминаний Юлии Ден «Подлинная Царица»).
        
        «Княгиня Васильчикова, якобы от имени всех русских женщин, написала Государыне Императрице предерзкое письмо, в котором посмела утверждать, будто бы все классы общества настроены против Ее Величества и требуют от нее прекратить вмешательство в русские дела.
        Рассказывая мне об этой гнусной цидульке, Государыня громко плакала.
        - В чем же меня обвиняют? - проговорила она. - Григория больше нет в живых. Неужели люди не могут оставить меня в покое?
         Затем Императрица получила еще одно письмо, на этот раз анонимное, но тоже с обвинениями в адрес Государыни.
        Оба письма вызвали невероятное возмущение в лазаретах: офицеры, хорошо изучившие подлинную натуру Государыни, были страшно сердиты на злопыхателей.
        Жизнь стала чрезвычайно трудной и полной лишений. Дошло до того, что когда мой муж вернулся из Мурманска и спросил графа Капниста, как дела, граф ответил: «Скоро узнаете сами и ужаснетесь. Мы вернулись к эпохе Павла Первого. Нас ожидает погибель».
        (Из воспоминаний Юлии Ден «Подлинная Царица»).
        
        «...Анна Вырубова по своей детской наивности заявила:
        - Мы все словно не в своей тарелке. Давайте выпьем шампанского, сразу веселей станет!
        Услышав предложение Анны, Государыня рассердилась.
        - Нет, - проговорила она. - Государь не любит вино, и терпеть не может женщин, которые пьют. Но дело не в том, что он любит и чего не любит; просто люди скажут, что он и сам пьяница».
        (Из воспоминаний Юлии Ден «Подлинная Царица»).

Православный календарь 2010. Царственные страстотерпцы.


© Copyright: tsaarinikolai.com