ОБЩЕСТВО ПАМЯТИ СВЯТЫХ ЦАРСТВЕННЫХ МУЧЕНИКОВ И АННЫ ТАНЕЕВОЙ В ФИНЛЯНДИИ.
TSAARI NIKOLAI II ja ALEKSANDRA
PYHÄT KEISARILLISET MARTTYYRIT JA ANNA TANEEVA SUOMESSA MUISTOYHDISTYS RY.



Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.
(Ин 15:13)

АЛЬБОМЫ АННЫ
АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ


АЛЬБОМЫ АННЫ АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ



ПОМОГИТЕ ВОССТАНОВИТЬ СВЯТЫЕ ЦАРСКИЕ МЕСТА!

КОНТАКТЫ







НАШИ ДРУЗЬЯ - MEIDÄN YSTÄVÄT





… ИДЕТ ЯСНАЯ БОРЬБА ЗА СВЕРЖЕНИЕ ГОСУДАРЯ, ОГРОМНАЯ МАСОНСКАЯ ПАРТИЯ ЗАХВАТИЛА ВЛАСТЬ … РУССКИЙ НАРОД ЛИШИЛСЯ ТОГО, КТО ОБЛАДАЛ ПРЕЕМСТВЕННОЙ БЛАГОДАТЬЮ ТВОРИТЬ РУССКОЕ ПРАВО


        Наибольшие возможности, чтобы изменить весь ход событий, имелись в Ставке, однако позиция штабного генералитета давно была определена.
        В 9 час. утра 2 марта состоялся разговор ген. Лукомского по прямому проводу с начштаба Сев. фронта ген. Даниловым: «...Прошу тебя доложить от меня генералу Рузскому, что, по моему глубокому убеждению, выбора нет, и отречение должно состояться. Надо помнить, что вся Царская Семья находится в руках мятежных войск... Если не согласится, то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать Царским детям, а затем начнется междоусобная война, и Россия погибнет под ударами Германии, и погибнет вся династия...».
        Уже в ночь на 2 марта ген. Алексеев поручил директору политической канцелярии при Верх. Главнокомандующем Базили выработать текст Манифеста об отречении. (Еще прежде Государю стало известно, что его нач. штаба состоит в переписке с его непримиримым врагом Гучковым, но Алексеев это отрицал).
        В 10 ч. 15 мин. 2 марта нач. штаба ген. Алексеев по собственной инициативе разослал командующим фронтами циркулярную телеграмму, передавая слова М.В. Родзянко о необходимости отречения Императора, добавив от себя, что «обстановка, по-видимому, не допускает иного решения», и прося в случае согласия «телеграфировать весьма спешно свою верноподданическую просьбу Его Величеству», т. к. «потеря каждой минуты может стать роковой для существования России».
        В 14.30 Государь получил от М.В. Алексеева телеграмму, где тот сообщал об ответах главнокомандующих, высказавшихся за отречение, и умолял Царя безотлагательно принять решение: «Промедление грозит гибелью России. Пока армию удается спасти от проникновения болезни, охватившей Петроград, Москву, Кронштадт и другие города, но ручаться за дальнейшее сохранение военной дисциплины нельзя.
        Прикосновение же армии к делу внутренней политики будет знаменовать неизбежный конец войны, позор России и развал ее. Ваше Императорское Величество горячо любите Родину и ради ее целости, независимости, ради достижения победы, соизволите принять решение, которое может дать мирный и благополучный исход создавшегося более чем тяжкого положения». Генералы единодушно отказывались от своего Царя, которому все, принося присягy, клялись в верности и преданности службы, «хотя бы жизнь пришлось за него положить».
        «С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные войска. /.../ Если решение не будет принято в течение ближайших часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей Родины».
        (Вице-адмирал Непенин).

        «...В данную минуту единственный исход, могущий спасти положение и дать возможность дальше бороться с внешним врагом, без чего Россия пропадет, — отказаться от престола в пользу Государя Наследника Цесаревича при регентстве Вел. Кн. Михаила Александровича. Другого исхода нет, необходимо спешить, дабы разгоревшийся и принявший большие размеры народный пожар был скорее потушен, иначе повлечет за собой неисчислимые катастрофические последствия».
        (Генерал-адъютант Брусилов).

        «...Пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы промедление не дало пищи к предъявлению дальнейших, еще гнуснейших, притязаний».
        (Генерал Сахаров).

        «...На армию в настоящем ее составе при подавлении внутренних беспорядков рассчитывать нельзя. /.../ Средств прекратить революцию в столицах нет никаких. Необходимо немедленное решение, которое могло бы привести к прекращению беспорядков и сохранению армии для борьбы против врага. При создавшейся обстановке, не находя иного исхода, безгранично преданный Вашему Величеству верноподданный умоляет Ваше Величество, во имя спасения Родины и Династии, принять решение, согласованное с заявлением председателя Гос. Думы, ...как единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии».
        (Генерал-адъютант Эверт).

        «Что же мне осталось делать, когда все изменили?» — сказал Государь, держав руках кипу телеграмм генералитета и своего дяди, Великого Князя Николая Николаевича, «коленопреклоненно» умолявшего его о передаче власти. Дело было представлено так, будто отречение диктовалось отрицательным отношением к личности Николая II, что якобы именно он является помехой для успокоения революционных волнений, для возврата страны к продолжению войны до победного конца и предотвращения позорного мира с грозным врагом.
        «Беспощадной рукой подавить крамолу» было некому — все, кто имел возможность повлиять на ход со6ытий, изменили, никто не рискнул, или не захотел, бросить вызов мощной социальной стихии, а тех, на кого Государь мог опереться, держали в неведении относительно происходящего, они узнали обо всем слишком поздно.
        Государь понял — как сказал он потом одному из своих приближенных, — что ему пришлось столкнуться с военным заговором своих ближайших помощников, захвативших руководство событиями благодаря, Высочайше доверенным им высоким постам. De jure (юридически) это было отречением, де facto (фактически) — свержением.
        Для спасения своей страны от внешнего врага, для спасения своего народа от гражданской войны Царю оставалось только пожертвовать собой: «Дело идет о России, об ее кровных интересах. Если я помеха счастью России и меня все стоящие ныне во главе ее общественных сил просят оставить трон и передать его сыну и брату своему, то я готов это сделать, готов не только царство, но и жизнь отдать за Родину».
        После обстоятельной беседы с много лет лечившим Наследника лейб-хирургом профессором С.П. Федоровым о неизлечимости болезни Цесаревича Алексея, Император изменил свое первоначальное решение и отрекся от престола и за себя, и за сына в пользу своего младшего брата Вел. Кн. Михаила Александровича. (С.С. Ольденбург предполагает, что на это решение могло повлиять и то соображение, что по закону малолетний Монарх отречься от престола не может, а потому «для его устранения могут быть применены иные, кровавые, способы»).
        Однако Великий Князь Михаил, не найдя поддержки нового правительства и под давлением большинства его членов, особенно откровенного врага трона социалиста А.Ф. Керенского, на другой же день отказался принять власть, предоставив Учредительному собранию решать вопрос об образе правления в России.
        Русский народ лишился того, кто обладал преемственной благодатью творить русское право...
        «Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родной матушки России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына с тем, чтобы он оставался при мне до совершеннолетия, при регентстве брата моего Великого Князя Михаила Александровича».
        (Телеграмма Государя председателю Государственной Думы М.В. Родзянко, 2 марта 1917 г.).

        «Быть может, необходима искупительная жертва для спасения России: я буду этой жертвой - да свершится воля Божия». (Слова, сказанные Государем Николаем Александровичем при подписании Манифеста об отречении).
        «Когда Государь получил все депеши главнокомандующих, он положил их в ряд на столе перед собой, еще раз перечитал их и сказал бывшему при этом герцогу Николаю Максимилиановичу Лейхтенбергскому, который доложил Государю депеши: «Теперь мне ясно, все мне изменили и больше всех Николаша (Вел. Кн. Николай Николаевич - сост.)».
        (Ген. Епанчин Н. А., «На службе трех Императоров. Воспоминания»).

        «Он показал мне пачку телеграмм, полученных от главнокомандующих разными фронтами в ответ на его запрос. За исключением генерала Гурко, все они, и между ними генералы Брусилов, Алексеев и Рузский, советовали Государю немедленно отречься от престола. Он никогда не был высокого мнения об этих военачальниках и оставил без внимания их предательство. Но вот в глубине пакета он нашел еще одну телеграмму, с советом немедленно отречься, и она была подписана Великим Князем Николаем Николаевичем. «Даже он!» - сказал Ники, и впервые голос его дрогнул».
        (Вел. Кн. Александр Михайлович, (Книга воспоминаний).

        «Что же мне оставалось делать, когда все мне изменили? Первый Николаша... Читайте». (Я понял, что Государь был очень взволнован; раз он в разговоре со мной так назвал Великого Князя Николая Николаевича.)».
        (Воейков В. Н., «С Царем и без Царя»).

        «Мне изменили все. /.../ И вот один, без близкого советника, лишенный свободы, как пойманный преступник, я подписал акт отречения от престола и за себя, и за сына. Я решил, что если это нужно для блага Родины, я готов на все. Семью мою жаль».
        (Из беседы Государя с духовником о. Афанасием (Беляевым).

        «...Царь спросил нас, можем ли мы принять на себя известную ответственность дать известную гарантию, что акт отречения действительно успокоит страну и не вызовет каких-либо осложнений. На это мы ответили, что, насколько можем предвидеть, мы осложнений не ждем».
        (Из показаний В.В. Шульгина ЧСК).

        «Вся свита Государя, и все сопровождавшие Его Величество переживали эти часы напряженно и в глубокой грусти и волнении. Мы обсуждали вопрос, как предотвратить назревающее событие. Прежде всего, мы мало верили, что Великий Князь Михаил Александрович примет престол. Некоторые говорили об этом сдержанно, только намеками, но генерал-адъютант Нилов определенно высказал: «Как можно этому верить? Ведь знал же этот предатель Алексеев, зачем едет Государь в Царское Село. Знали же все деятели и пособники происходящего переворота, что это будет 1 марта, и все-таки спустя только одни сутки, то есть за одно 28 февраля, уже спелись и сделали так, что Его Величеству приходится отрекаться от престола. Михаил Александрович - человек слабый и безвольный, и вряд ли он останется на престоле.
        Эта измена давно подготовлялась и в Ставке, и в Петрограде. Думать теперь, что разными уступками можно помочь делу и спасти Родину, по-моему, безумие. Давно идет ясная борьба за свержение Государя, огромная масонская партия захватила власть, и с ней можно только открыто бороться, а не входить в компромиссы».
        Нилов говорил все это с убеждением, и я совершенно уверен, что К. Д. смело пошел бы лично на все решительные меры и, конечно, не постеснялся бы арестовать Рузского, если бы получил приказание Его Величества.
        Граф Фредерикс узнал от генерала Рузского, что его дом сожгли, его жену, старую больную графиню, еле оттуда вытащили. Бедный старик был потрясен, но должен сказать, что свое глубокое горе он отодвинул на второй план. Все его мысли, все его чувства были около Царя и тех событий, которые происходили теперь. Долгие часы граф ходил по коридору вагона, не имея сил от волнения сидеть. Он был тщательно одет, в старших орденах, с жалованными портретами трех Императоров: Александра II, Александра III и Николая II. Он несколько раз говорил со мной. «Государь страшно страдает, но ведь это такой человек, который никогда не покажет на людях свое горе. Государю глубоко грустно, что его считают помехой счастья России, что его нашли нужным просить оставить трон.
        Ведь вы знаете, как он трудился за это время войны. Вы знаете, так как по службе обязаны были записывать ежедневно труды Его Величества, как плохо было на фронте осенью 1915 года и как твердо стоит наша армия сейчас, накануне весеннего наступления. Вы знаете, что Государь сказал, что «для России я не только трон, но жизнь, все готов отдать». И это он делает теперь. А его волнует мысль о семье, которая осталась в Царском одна, дети больны. Мне несколько раз говорил Государь: «Я так боюсь за семью и Императрицу. У меня надежда только на графа Бенкендорфа». Вы ведь знаете, как дружно живет наша Царская Семья. Государь беспокоится и о Матери-Императрице Марии Феодоровне, которая в Киеве».
        (Д.Н. Дубенский, «Как произошел переворот в России»).

        «Монархия была свергнута вовсе не поднявшимся из глубины бурным валом, как об этом говорили: наоборот, ее крушение подняло такую страшную волну, которая поглотила Россию и едва не затопила соседние государства. /.../ Ответ Думы ставил перед Царем выбор: отречение или попытка идти на Петроград с войсками, которые оставались ему верны: но это была гражданская война в присутствии неприятеля... У Николая II не было колебаний, и 15-го утром он передал генералу Рузскому телеграмму с уведомлением председателя Думы о своем намерении отречься от престола в пользу сына.
        Несколько часов спустя он приказал позвать к себе в вагон профессора Федорова и сказал ему: - Сергей Петрович, ответьте мне откровенно, болезнь Алексея неизлечима? Профессор Федоров, отдавая себе отчет во всем значении того, что ему предстояло: Государь, наука говорит нам, что эта болезнь неизлечима. Бывают, однако, случаи, когда лицо, одержимое ею, достигает почтенного возраста. Но Алексей Николаевич, тем не менее, во власти случайности. Государь грустно опустил голову и прошептал: Это как раз то, что мне говорила Государыня... Ну, раз это так, раз Алексей не может быть полезен Родине, как я бы того желал, то мы имеем право сохранить его при себе».
        (Пьер Жильяр, «Из воспоминаний об Императоре Николае II и его семье»).

        «К концу дня во Дворце получили известие об отречении Государя. Государыня отказывалась ему верить, считая это ложным слухом. ...Отчаянье Государыни превзошло все, что можно себе представить. Но ее стойкое мужество не покинуло ее. Я увидел ее вечером у Алексея Николаевича. На ней лица не было, но она принудила себя почти сверхчеловеческим усилием воли прийти по обыкновению к детям, чтобы ничем не обеспокоить больных, которые ничего не знали о том, что случилось с отъезда Государя в Ставку.
        На следующий день я вновь застал Государыню у Алексея Николаевича. Она была спокойна, но очень бледна. Она ужасно похудела и постарела за эти несколько дней».
        (Пьер Жильяр, «Из воспоминаний об Императоре Николае II и его семье»).

        «Может быть, кто-то искренне верил в благодетельные последствия этого переворота, но я да и многие, очень многие, ожидали только гибели для нашей Родины и видели впереди много горестных дней».
        (Д.Н. Дубенский, «Как произошел переворот в России»).

        «Что значит принять престол в эту минуту? Я только что прорезал Петербург. /.../ Трамваи стали, экипажей, извозчиков не было совсем... Все магазины закрыты... Но самое странное то, что никто не ходит по тротуарам. Все почему-то выбрались на мостовую. И ходят толпами. Главным образом - толпы солдат. С винтовками за плечами, не в строю, без офицеров - ходят толпами без смысла... На лицах не то радостное, не то растерянное недоумение... Чего они хотят? Ничего... Они сами не знают... Празднуют «слободу»... И «что, значит, на фронт уже, товарищи, не пойдем»... Вот это в их глазах твердо написано. И вот это - ужас... Стотысячный гарнизон - на улицах. Без офицеров. Толпами... Значит - конец... Значит - дисциплина окончательно потеряна... Армии - нет... Опереться не на что.
        /.../ А за этой штыковой стихией - кто? - Совет рабочих депутатов и «германский штаб - злейшие враги»: социалисты и немцы. Совет принять престол обозначал в эту минуту: На коня! На площадь! Принять престол сейчас - значило во главе верного полка броситься на социалистов и раздавить их пулеметами. /.../ Увы... Там, в соседней комнате, писали отречение Династии. Великий Князь (Михаил - сост.) так и понимал. Он сказал мне: Мне очень тяжело... Меня мучает, что я не мог посоветоваться со своими. Ведь брат отрекся за себя... А я, выходит так, отрекаюсь за всех...».
        (В.В. Шульгин, «Дни»).

        Манифест об отречении от престола Великого Князя Михаила Александровича
        «Тяжкое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне императорский Всероссийский престол в годину беспримерной войны и волнений народных. Одушевленный единой со всем народом мыслью, что выше всего благо Родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием через представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы государства Российского.
        Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину государственной Думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное возможно в кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа».
        «Думается, что решающим аргументом для Великого Князя послужила неприкрытая угроза. Полковник Б.Никитин, заведовавший тогда контрразведкой, из беседы с Михаилом Александровичем вынес буквально следующее: «...Родзянко, кн. Львов и все остальные стремились добиться его отказа от престола, указывая, что в противном случае все офицеры и члены Дома Романовых будут немедленно вырезаны в Петрограде».
        (Никитин Б., Роковые годы. Париж, 1937, с. 203).

        Подтверждение этому находим в словах Родзянко: «Для нас было совершенно ясно, что Великий Князь процарствовал бы всего несколько часов, и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое положило бы начало общегражданской войне. Для нас было ясно, что Великий Князь был бы немедленно убит и с ним все сторонники его, ибо верных войск уже тогда в своем распоряжении он не имел и поэтому на вооруженную силу опереться бы не мог. Великий Князь Михаил Александрович поставил мне ребром вопрос, могу ли я ему гарантировать жизнь, если он примет престол, и я должен был ему ответить отрицательно». (Архив русской революции, Т. 6, с. 61). А. Ф. Керенский: «Акт отречения Михаила Александровича мы решили обставить всеми гарантиями, но так, чтобы отречение носило свободный характер» (Утро России. М. 8.3.1917).
        (Из Комментариев к книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик», сост. С.Фомин).


Православный календарь 2010.

© Copyright: tsaarinikolai.com