ОБЩЕСТВО ПАМЯТИ СВЯТЫХ ЦАРСТВЕННЫХ МУЧЕНИКОВ И АННЫ ТАНЕЕВОЙ В ФИНЛЯНДИИ.
TSAARI NIKOLAI II ja ALEKSANDRA
PYHÄT KEISARILLISET MARTTYYRIT JA ANNA TANEEVA SUOMESSA MUISTOYHDISTYS RY.



Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.
(Ин 15:13)

АЛЬБОМЫ АННЫ
АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ


АЛЬБОМЫ АННЫ АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ



ПОМОГИТЕ ВОССТАНОВИТЬ СВЯТЫЕ ЦАРСКИЕ МЕСТА!

КОНТАКТЫ







НАШИ ДРУЗЬЯ - MEIDÄN YSTÄVÄT





РОССИЯ ВСТУПИЛА НА СВОЙ КРЕСТНЫЙ ПУТЬ В ДЕНЬ, КОГДА ПЕРЕСТАЛА ОТКРЫТО МОЛИТЬСЯ ЗА ЦАРЯ


        «В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения мною за себя и за сына моего от Престола Российского, власть передана Временному Правительству, по почину государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага. В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника.
        Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы. Кто думает о мире, кто желает его - тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит.
        Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному Правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.
        Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине.
        Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.
        Николай. 8-го марта 1917 г. - Ставка».
        (Последний приказ к армии и флоту Императора Николая II от 8 марта 1917 года).
        
        «Немедленно после того как Государь подписал этот приказ (последний приказ к армии и флоту - сост.), в Ставке была получена телеграмма от Гучкова, как военного министра, с воспрещением распространять между солдатами этот приказ и печатать его. Этому распоряжению подчинился сразу генерал Алексеев, не подчиненный вообще военному министру, и таким образом о существовании прощального слова Государя к войскам не было известно даже некоторым командующим армиями.
        И в первые же дни «свободы слова» Временное правительство запретило слово Верховного Главнокомандующего Государя Императора в момент оставления им добровольно русской армии. В величайшем секрете приказ этот держался в Ставке, и о нем знали только несколько лиц. До Государя на другой день дошло известие о запрещении распубликовывать его прощальное слово
        войскам, и Его Величество был глубоко опечален и оскорблен этим непозволительным распоряжением. Каждый час и минута приносили царю все новые и новые горести».
        (Д.Н. Дубенский, (‹Как произошел переворот в России»).
        
        «До нас дошли сведения о крупных событиях. Прошу Вас не отказать повергнуть к стопам Его Величества безграничную преданность гвардейской кавалерии и готовность умереть за своего обожаемого Монарха».
        (Телеграмма генерал-адъютанта Хана Нахичеванского ген. Рузскому, 3 марта 1917 г.).
        
        «27-го февраля. Понедельник. В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия! /.../ После обеда решил ехать в Ц. С. поскорее, и в час ночи перебрался в поезд.
        1-го марта. Среда. Ночью повернули с М[алой] Вишеры назад, так как Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановился на ночь. Видел Рузского. Он, Данилов и Саввич обедали.
        Гатчина и Луга тоже оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам Господь!
        2-го марта. Четверг. Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будет бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение.
        Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2 1/2 ч, пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии, нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект Манифеста.
        Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил и передал им подписанный и переделанный Манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!
        3-го марта. Пятница. В 8.30 прибыл в Могилев. /.../ Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша отрекся. Его Манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!
        В Петрограде беспорядки прекратились - лишь бы так продолжалось дальше.
        8-го марта. Среда. Последний день в Могилеве. В 10 1/4 подписал прощальный приказ по армиям. В 10 1/2 пошел в дом дежурства, где простился со (sic!) всеми чинами штаба и управлений. Дома прощался с офицерами и казаками конвоя и Сводного полка - сердце у меня чуть не разорвалось! /.../ В 4.45 уехал из Могилева, трогательная толпа людей провожала. 4 члена Думы сопутствуют в моем поезде! /.../ Тяжело, больно и тоскливо».
        (Из дневника Императора Николая II, 1917 г.).
        
        «Кругом измена и трусость и обман», - именно эти слова записал в своем дневнике в день отречения Государь. И правда, измена оказалась поголовной.
        Предали не только монархисты типа Шульгина, приехавшего требовать отречения. Изменила армия. К нарушению присяги призвали все главнокомандующие фронтами и флотами Империи, начальники штабов, за немногими исключениями. В том числе обласканные Государем, осыпанные им наградами генералы М.В. Алексеев и Л.Г. Корнилов. И вряд ли случайно,
        что оба генерала предстали на суд Божий уже в следующем году.
        /.../ «В самые критические для Государя дни, - пишет П. Пагануцци, - большинство из его приближенных царедворцев, которым он доверял и считал, что может вполне на них положиться, легко отвернулись от него и «стали быстро разбегаться во все стороны».
        (Из комментариев к книге игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик», сост. С.Фомин).
        
        «После отречения Государя, еще до возвращения Его Величеств в Царское Село, Великий Князь Кирилл Владимирович приказал роте Гвардейского экипажа, охранявшей Александровский дворец, в котором жила Императрица Александра Феодоровна со всеми детьми, вернуться в Петербург. Все матросы ушли, а офицеры остались на своем посту.
        В это время все Царские дети были больны, в Царском взбунтовались гарнизон и чернь, и вот командир Гвардейского экипажа, двоюродный брат Государя, лишил Царскую Семью охраны в такой ужасающей обстановке?! Вот уж действительно можно сказать - не ведал, что творил.
        Зная хорошо супругу Великого Князя Кирилла Владимировича Великую Княгиню Викторию Федоровну и ее отношения к мужу, я могу сделать предположение, не без основания, что не она ли побуждала мужа действовать таким образом?».
        (Епанчин Н. А., «На службе трех Императоров»).
        
        «...Даже я, как Великий Князь, разве я не испытывал гнет старого режима? Разве я был спокоен хоть на минуту, что, разговаривая с близким человеком, меня не подслушивают... Разве я скрыл перед народом свои глубокие верования, разве я пошел против народа?
        Вместе с любимым мною гвардейским экипажем я пошел в Государственную Думу, этот храм народный... Смею думать, что с падением старого режима удастся, наконец, вздохнуть свободно в свободной России и мне... Впереди я вижу лишь сияющие звезды народного счастья...».
        (Из интервью Вел. Кн. Кирилла Владимировича, «Биржевые ведомости», 9/22.3.1917).
        
        «...В первом отречении от престола и во втором отказе немедленно приять власть - было столько живого патриотизма, опасения вызвать гражданскую войну на фронте и в тылу, столько царственного бескорыстия, скромности в учете своих личных сил и христианского приятия своей трагической судьбы ( день Иова многострадального - был днем рождения Государя, о чем сам Государь часто вспоминал), что язык не повертывается сказать слово суда или упрека.
        /.../ Те, кто советовали Государю и Михаилу Александровичу отречься, должны были знать и понимать, что они действуют уже не как монархисты, а как республиканцы.
        /.../ Династия в лице двух Государей не стала напрягать энергию своей воли и власти, и отошла от Престола и решила не бороться за него. Она выбрала путь непротивления и, страшно сказать, пошла на смерть для того, чтобы не вызывать гражданской войны, которую пришлось вести одному народу без Царя и не за Царя.
        Когда созерцаешь эту живую трагедию нашей Династии, то сердце останавливается и говорить о ней становится трудно. Только молча, про себя вспоминаешь слова Писания «яко овча на заклание ведеся и яко агнец непорочен прямо стригущаго его безгласен»... Все это есть не осуждение и не обвинение; но лишь признание юридической, исторической и религиозной правды.
        Народ был освобожден от присяги и предоставлен на волю своих соблазнителей. В открытую дверь хлынул поток окаяннейшего в истории напористого соблазна и те, которые вливали этот соблазн, желали власти над Россией, во что бы то ни стало. Они готовы были проиграть великую войну, править террором, ограбить всех и истребить правящую Династию, не за какую-либо «вину», а для того чтобы погасить в стране окончательно всякое монархическое правосознание. Грядущая история покажет, удалось им это или нет».
        (Философ И.А. Ильин).
        
        «Прямой смысл слов акта передачи Верховной Власти нигде не свидетельствует об умалении начал Самодержавия. Очевидно, что Государь по-прежнему надеялся, что коренная совесть народа Российского проснется в дни смертельных испытаний, как уже было в 865, 1547 или 1613 годах. То есть даже в своем последнем государственном акте он остался верен принципу Самодержавия, насколько хватало его человеческих сил».
        (Л.Болотин, «Русь Державная», 1997 г.).

НИКОЛАЙ II

...Я верю в день священного возмездья!
Клятвопреступники, вас кара неба ждет!
Вас уличат в предательстве созвездья,
Над вами Солнце правды не взойдет;
И камни возопят от вашего злодейства,
Вас грозно обличит правдивая судьба
За низость ваших чувств, за гнусность фарисейства,
За клеветы восставшего раба...
Еще недавно так, пред ним склоняя выи,
Клялися его до гроба защищать
И за Царя-вождя, хозяина России,
Вы обещали жизнь безропотно отдать.
И что же! Где слова? Где громкие обеты?
Где клятвы верности, присущие войскам?
Где ваших прадедов священные заветы?
А он, обманутый, он твердо верил вам!
Он, ваш исконный Царь, смиреньем благородный,
В своей душе он мог ли помышлять,
Что вы готовитесь изменой всенародной
России честь навеки запятнать!
Предатели, рожденные рабами,
Свобода лживая не даст покоя вам.
Зальете вы страну кровавыми ручьями.
И пламя пробежит по вашим городам.
Не будет мира вам в 6лудилище разврата,
Не будет клеветам и зависти конца;
Восстанет буйный брат на страждущего брата,
И меч поднимет сын на старого отца...
Пройдут века; но подлости народной
С страниц истории не вычеркнут года:
Отказ Царя, прямой и благородный.
Пощечиной вам будет навсегда!

Сергей Бехтеев, г. Орел, 1917 г.


        «В храме стояла удивительная тишина, и глубоко-молитвенное настроение охватило всех пришедших сюда. Все понимали, что в церковь прибыл последний раз Государь, еще два дня тому назад Самодержец величайшей Российской империи и Верховный Главнокомандующий великой Русской армией, с матерью своей Императрицей, приехавшей проститься с сыном, бывшим Русским православным Царем.
        А на ектениях поминали уже не самодержавнейшего Великого Государя нашего Императора Николая Александровича, а просто Государя Николая Александровича.
        Легкий, едва заметный шум прошел по храму, когда услышана была измененная ектения. «Вы слышите, уже не произносят «Самодержец», - сказал стоявший впереди меня генерал Нарышкин. Многие плакали».
        (Д.Н. Дубенский, «Как произошел переворот в России»).
        
        «Вспоминается мне, как последний (1917) год в Москве ездили мы /.../ на богомолье к Троице, были в скитах и там провели благодатный день. А когда возвратились в Москву, получилось известие о начале революции, - роковые мучительные дни, тоже была крестопоклонная неделя. /.../ Газеты уже грозили «попам», если они будут поминать Царя. Постановили не поминать...
        Таким образом, Россия вступила на свой крестный путь в день, когда перестала открыто молиться за Царя».
        (Протоиерей Сергий Булгаков, из «Дневника»).
        
        «Об этом последнем докладе Его Величеству мне сообщил генерал Клембовский. ...Спокойно, внимательно слушал Государь Алексеева, который вначале волновался, спешил и только через несколько минут, под влиянием вопросов Его Величества, замечаний и указаний, стал докладывать как всегда.
        Государь припоминал фронт поразительно точно, указывая на части войск, фамилии начальников и характерные особенности того или другого места боевой линии. А ведь она тянулась чуть ли не на три тысячи верст.
        «Я не мог оторвать от Царя глаз, - говорил Клембовский, этот сдержанный и холодный человек. - Сколько должно было быть силы воли у Государя, чтобы полтора часа слушать последний раз доклад о Великой войне. Ведь Государь, нечего скрывать, относился к боевым операциям не только сознательно, но он ими руководил и давал определенные указания Михаилу Васильевичу.
        И все это оборвать, кончить, помимо своей воли, отлично понимая, что от этого, наверно, дела наши пойдут хуже. Я даже задавал себе вопрос: что это, равнодушие или ясно осознанная необходимость порядком кончить свою роль перед своим штабом?
        Только перед тем, как оставить всех нас, Государь как будто заволновался и голосом более тихим, чем всегда, и более сердечным сказал, что ему тяжело расставаться с нами и грустно последний раз быть на докладе, но, видно, воля Божия сильнее моей воли. Хочется верить, что Россия останется победительницей и все жертвы, понесенные ею, не пропадут... Затем Государь пожал нам всем руки и быстро вышел в сопровождении генерала Алексеева».
        (Д.Н. Дубенский, «Как произошел переворот в России»).
        
        «6 марта Государь прощался со своей Ставкой. /.../ Ему стал отвечать генерал Алексеев взволнованным, каким-то надтреснутым голосом, но речь его продолжалась очень недолго, так как от слез он не мог ее продолжать.
        Генерал Алексеев успел сказать только, что Его Величество не по заслугам ценит труды Ставки, что они все делали только то, что могли, но что сам Государь отдавал всю душу свою работе и тем давал всем силы работать для России...
        Его Величество подошел к генералу Алексееву и крепко обнял его. Я стоял очень близко от Государя и ясно видел, как у него скатилась крупная слеза, а у генерала Алексеева все лицо было мокрое от слез.
        Уже при первых звуках голоса Государя послышались рыдания, и почти у всех были слезы на глазах, а затем несколько офицеров упали в обморок, начались истерики, и весь зал пришел в полное волнение, такое волнение, которое охватывает близких при прощании с дорогим, любимым, но уже не живым человеком.
        Около меня стояли генерал Петрово-Соловой, Великий Князь Александр Михайлович и целый ряд других лиц, и все они буквально рыдали. Государь быстро овладел собой и направился к нижним чинам, поздоровался с ними, и солдаты ответили: «Здравия желаем Вашему Императорскому Величеству».
        Государь начал обходить команду, которая так же, как и офицерский состав Ставки, с глубокой грустью расставалась со своим Царем, которому они служили верой и правдой. Послышались всхлипывания, рыдания, причитания; я сам лично слышал, как громадного роста вахмистр, кажется, кирасирского Его Величества полка, весь украшенный Георгиями и медалями, сквозь рыдания сказал: «Не покидай нас, батюшка».
        Все смешалось, и Государь уходил из залы и спускался с лестницы, окруженный глубоко расстроенной толпой офицеров и солдат. Я не видел сам, но мне рассказывали, что какой-то казак-конвоец бросился в ноги Царю и просил не покидать России. Государь смутился и сказал: «Встань, не надо, не надо этого...».
        Настроение у всех было такое, что, казалось, выйди какой-либо человек из этой взволнованной, потрясенной толпы, скажи слова призыва, и все стали бы за Царя, за его власть. Находившиеся здесь иностранцы поражены были состоянием офицеров царской Ставки; они говорили, что не понимают, как такой подъем, такое сочувствие к Императору не выразились во что-либо реальное и не имели последствий».
        (Д.Н. Дубенский, «Как произошел переворот в России»).
        
        «Утром стало известно, что на базаре соберутся войска Ставки и будет какой-то митинг. ...На этом митинге должны были быть и роты собственного Его Величества железнодорожного полка. ...Смущенный и растерянный пришел командир этого полка генерал Цабель. Ему не хотелось быть на этом солдатском митинге. Он не знал, как отнесутся к нему солдаты... К тому же генерал Цабель не знал, надо ли быть в погонах с вензелями Государя или их надо снять, как этого хотел генерал Алексеев.
        «Не знаю, как и быть, - говорил Сергей Александрович Цабель, - пожалуй, уже все солдаты сняли вензеля и выйдет скандал, если придем с «Н» на погонах. Надо снять».
        И он стал снимать вензеля с пальто, но дело не ладилось, и генерал обратился к стоявшему здесь же старому преображенцу, курьеру Михайлову: «Михайлов, помоги мне, сними с погон вензеля». «Никак нет, не могу, увольте. Никогда это делать не согласен, не дай Бог и смотреть». Ион, потупившись, отошел.
        Вышло очень неловко, и сцена эта произвела на всех крайне тягостное впечатление. Генерал Цабель замолчал, нахмурился и стал сам ковырять что-то на погонах.
        Но совершенно неожиданное вышло на самом митинге. Оказалось, все солдаты собственного Его Величества полка были в вензелях, кроме явившихся без вензелей командира полка генерала Цабеля и его адъютанта, поручика барона Нольде».
        (Д.Н. Дубенский, «Как произошел переворот в России»).
        
        «4.3.1917. Ставка. По выезде за ворота в решетке его (Государя - сост.) автомобилю пришлось медленно проходить через густую толпу собравшегося народа. Я это видел издали, из окна штаба. Случайно оказавшийся в толпе офицер, Ген. шт. подполк. Тихобразов, рассказал нам в тот же день, что толпа держала себя, как на погребении знакомого человека: царила полная тишина, все мужчины сняли шапки. Лишь слышались отдельные женские сдержанные рыдания... Такова была первая реакция рядовых русских людей на уход от власти их Государя».
        (Подполковник Сергеевский Б.Н., «Отречение от Престола Императора Николая Второго»).
        
        «Когда Государь с Государыней Марией Феодоровной уезжал из Могилева, взорам его представилась поразительная картина: народ стоял на коленях на всем протяжении от Дворца до вокзала.
        Группа институток прорвала кордон и окружила Царя, прося его дать им последнюю памятку - платок, автограф, пуговицу с мундира и так далее. Голос его задрожал, когда он об этом говорил. «Зачем вы не обратились с воззванием к народу, к солдатам?» - спросила я. Государь ответил спокойно:
        «Народ сознавал свое бессилие, а ведь пока могли бы умертвить мою семью. Жена и дети - это все, что у меня осталось!.. Их злость направлена против Государыни, но ее никто не тронет, разве только перешагнув через мой труп...».
        На минуту дав волю своему горю, Государь тихо проговорил: «Нет правосудия среди людей». И потом прибавил: «Видите ли, это все меня очень взволновало, так что все последующие дни я не мог даже вести своего дневника».
        (Из воспоминаний А.А. Вырубовой «Страницы из моей жизни»).
        
        «Против дворца и садика обычно стоял городовой, которого мы все отлично знали. Это был уже пожилой, симпатичный солдат. И вот мы видим того же самого городового, но без формы, а в каком-то полушубке. На наш вопрос, почему он без формы, он отвечал: «Запретили, теперь, говорят, ты милиционер, и формы у тебя быть не может».
        Во всех учреждениях Ставки дела сразу остановились, все суетились, чего-то ждали. Говорили, что приедет военный министр Гучков, а пока появились новые лица из Петрограда во главе с молодым полковником Генерального штаба князем Тумановым, который не обинуясь заявлял, что Советы рабочих и солдатских депутатов и солдатские комитеты необходимы и, что они-то и укрепят новый строй и внесут основы новой дисциплины.
        Помню, как этому бойкому черноволосому маленькому армянскому человеку ответили: «Запомните, полковник, начало марта 1917 года - это те дни, когда уничтожена была Русская армия».
        (Д.Н. Дубенский, «Как произошел переворот в России»).

Православный календарь 2010. Царственные страстотерпцы.

© Copyright: tsaarinikolai.com