ОБЩЕСТВО ПАМЯТИ СВЯТЫХ ЦАРСТВЕННЫХ МУЧЕНИКОВ И АННЫ ТАНЕЕВОЙ В ФИНЛЯНДИИ.
TSAARI NIKOLAI II ja ALEKSANDRA
PYHÄT KEISARILLISET MARTTYYRIT JA ANNA TANEEVA SUOMESSA MUISTOYHDISTYS RY.



Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.
(Ин 15:13)

АЛЬБОМЫ АННЫ
АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ


АЛЬБОМЫ АННЫ АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ



ПОМОГИТЕ ВОССТАНОВИТЬ СВЯТЫЕ ЦАРСКИЕ МЕСТА!

КОНТАКТЫ







НАШИ ДРУЗЬЯ - MEIDÄN YSTÄVÄT





ВЕЛИЧЕСТВЕННОЕ, СИЯЮЩЕЕ ВНУТРЕННИМ СВЕТОМ СПОКОЙСТВИЕ, ЧУДЕСНАЯ ВЕРА ЦАРСКОЙ ЧЕТЫ…


        «Теперь, с сокращением денег, стол Их Величеств стал не только скромным, но прямо скудным. Они должны были лишиться сладких блюд, печений, кофе, даже яйца и масло давались в ограниченном количестве, так как становились с каждым днем все дороже.
        Переезд свиты тоже был большим неудобством, так как места в губернаторском доме было мало. Пришлось ставить перегородки и выкраивать комнаты из лестничных площадок.
        Как раз в этот период открылись «славные» дела боцмана Деревенько. Раньше очень к нему привязанные Алексей Николаевич и Великие Княжны во время революции стали замечать, что Деревенько не тот. Мой отец часто находил его слишком развязным и даже иногда грубым, тогда же он окончательно перестал стесняться.
        В день назначения комендантом Коровиченко он бежал за ним по коридору с такими низкими поклонами, что Алексей Николаевич смеялся до упаду и говорил Жильяру: «Vojer lе gros, lе gros (Посмотрите на толстяка)». За время ареста в Александровском дворце он подал счет на 3000 рублей за какие-то сапоги и платье Алексея Николаевича, которых никто никогда не видел. По переезде в Тобольск оказался случайно пропавшим сундук Деревенько, так как он сам, под благовидным предлогом, отказался ехать. Он несколько раз умолял выслать ему вещи, но, конечно, всем было не до сундуков Деревенько. Наконец, когда производили разборку ненужных вещей, наткнулись на сундук и открыли его. Он оказался наполненным новыми сапогами от Вейса и платьем от лучших портных, шитых на Алексея Николаевича, начиная чуть не с двух лет, и приберегаемых Деревенькой для своих сыновей. Среди прочих вещей был найден кожаный футляр с разобранным «монте-кристо» великолепной работы - подарок Алексею Николаевичу от Великого Князя Сергея Михайловича».
        (Из воспоминаний Т.Мельник (Боткиной).
        
        БОЖЕ, ЦАРЯ СОХРАНИ
        
        Боже, Царя сохрани
        В ссылке, в изгнаньи, вдали,
        Боже, продли его дни,
        Боже, продли!
        
        Дай ему силы сносить
        Холод и голод тюрьмы;
        Дай ему власть победить
        Полчища тьмы!
        
        Да не утратит он сам
        Веру в мятежный народ;
        Да воссияет он сам
        В мраке невзгод.
        
        Боже, спаси, сохрани
        Мать и невинных детей!
        Дай им счастливые дни
        В царстве цепей!
        
        Пусть пред иконой Твоей,
        Тихой, вечерней порой
        В блеске лампадных огней,
        Вкусят страдальцы покой.
        
        Белый, великий наш Царь,
        Сирый народ не оставь;
        Снова Россией, как встарь.
        С славою правь!
        
        Гнусность измены прости
        Темной, преступной стране;
        Буйную Русь возврати
        К милой, родной старине...
        
        Крестное знамя творя,
        Молит истерзанный край:
        «Боже, отдай нам Царя,
        Боже, отдай!».
        
        Сергей Бехтеев. г. Кисловодск, 1917 г.
        
        Стихотворение «Боже, Царя сохрани» было доставлено Его Императорскому Величеству в г. Тобольск.
        
        «В Тобольске ...прибывший из Москвы комиссар объявил Государю, что его увозят и что отъезд состоится этой ночью. Узнав об этом, Государь воскликнул с волнением: «В таком случае это значит, что они хотят заставить меня подписать Брест-Литовский договор, скорее я дам отрубить себе руку...».
        Комиссар уверял, что с Государем не случится ничего дурного и что, если кто-нибудь пожелает его сопровождать, этому не будут противиться. Государыня решила сопровождать мужа, несмотря на болезнь сына, которого она решила покинуть во имя долга.
        /.../ Большевистские организации севера воспрепятствовали дальнейшему следованию Царской Четы и задержали ее в Екатеринбурге.
        13/26 апреля она выехала из Тобольска и проделала 285 верст в повозках, «кошевах» или плетеных корзинках без сидений, прежде чем достигла железной дороги.
        17/30 апреля Государь, Государыня и Великая Княжна Мария Николаевна с некоторыми членами их добровольной свиты прибыли в Екатеринбург и заключены в доме инженера Ипатьева».
        (Из книги «Государь Император Николай II и его семья», 1993 г., М.).
        
        «Четверг, 25 апреля. Императрица одна крайне взволнована. Она подтверждает мне, что Яковлев прислан из Москвы с целью увезти Императора и что отъезд назначен на эту ночь. «Он уверяет, - говорит она мне, - что с Императором не случится ничего дурного и что, если кто хочет сопровождать его, не будет препятствовать. Я не могу допустить, чтобы Император уехал один. Опять его хотят отделить от семьи, как тогда... Хотят вынудить его на неправильный шаг, угрожая жизни близких...
        Император им необходим: они понимают, что он один представляет Россию... Вдвоем нам будет легче бороться, и я должна быть около него в этом испытании... Но Наследник еще так плох. А если вдруг случится осложнение? Господи, как все это мучительно!».
        /.../ Наконец она подошла ко мне и сказала: «Да, так будет лучше: я еду с Императором. Алексея я вверяю вам...».
        Царская семья прошла к Алексею Николаевичу и до вечера не отходила от его кровати. Вечером в десять с половиной часов мы поднимаемся пить чай. Императрица сидит на диване между двумя дочерьми. Они так много плакали, что их лица распухли от слез. Каждый из нас старается скрыть свое горе и силится казаться спокойным.
        Император и Императрица спокойны и сосредоточены. Чувствуется, что они готовы на все жертвы и не задумаются отдать свою жизнь за спасение Родины, если Бог в своих неисповедимых путях того потребует. По отношению к нам, остающимся, они высказывают еще больше безграничной доброты и трогательной заботливости, чем когда бы то ни было.
        То величественное, сияющее внутренним светом спокойствие, та чудесная вера, которой проникнута Царская Чета, распространяются и на нас.
        В одиннадцать с половиной часов прислуга собирается в большом зале. Государь, Государыня и Мария Николаевна прощаются с ними. Император целуется со всеми мужчинами, Императрица - со всеми женщинами. Почти все плачут. Около четырех часов утра во двор въезжают экипажи. Это ужасные местные «тарантасы» - крестьянские повозки, состоящие из большой плетеной корзины на двух длинных жердях, заменяющих рессоры. Только одна из повозок - крытая.
        Мы находим на дворе немного соломы и постилаем ее на дно повозок, чтобы устроить сиденье. Кладем тюфяк в экипаж, предназначенный для Императрицы. Я иду к ребенку, который горько плачет в своей постели.
        Немного погодя мы слышим шум отъезжающих экипажей. Великие Княжны проходят, рыдая, мимо комнаты брата.
        Суббота, 27 апреля. Возница, довезший Императрицу до первой подставы, вернулся и привез записку от Марии Николаевны: дороги разбиты, условия путешествия ужасны. Как-то это выдержит Императрица? Сможет ли она перенести переезд? Как здесь томительно тянется время в тоскливых думах о них.
        Понедельник, 29 апреля. Дети получили из Тюмени письмо Императрицы. Путешествие было тяжелое. На переправах через реки вода лошадям по грудь. Беспрестанно ломались колеса.
        Среда, 8 мая. Сопровождавшие Государя офицеры и солдаты нашего караульного отряда вернулись из Екатеринбурга. Они рассказывают, что поезд, привезший Императора, по прибытии в Екатеринбург был окружен красногвардейцами и что Государь, Государыня и Мария Николаевна содержатся под арестом в Ипатьевском доме; князь Долгоруков - в тюрьме.
        Суббота, 18 мая. Всенощная. Священник и монахини были раздеты и обысканы по приказу комиссара.
        Воскресенье, 19 мая. День рождения Государя. Наш отъезд назначен назавтра. Комиссар отказал в пропуске священнику; он запрещает Великим Княжнам запирать на ночь дверь своей комнаты».
        (Из дневника Пьера Жильяра, Тобольск, 1918 г.).
        
        «Водворение Государя в Екатеринбурге было неожиданно. Купец Ипатьев был в два дня выселен из своего дома, и было предпринято возведение прочной дощатой ограды, доходившей до верха окон второго этажа. Туда были привезены 30 апреля Государь, Государыня, Великая Княжна Мария Николаевна, доктор Боткин и сопровождавшие их трое слуг: горничная Государыни Анна Демидова, камердинер Государя Чемадуров и лакей Великих Княжон Седнев.
        Вначале стража состояла из солдат, которых брали случайно и которые часто менялись. Во главе ее стоял комиссар Авдеев, комендант «дома особого
        назначения» - так именовался дом Ипатьева.
        Условия жизни узников были гораздо тяжелее, нежели в Тобольске. Авдеев был закоренелый пьяница, дававший волю своим грубым наклонностям; он ежедневно изощрялся вместе со своими подчиненными в измышлении новых унижений для заключенных.
        Приходилось мириться с лишениями, переносить издевательства и подчиняться требованиям и капризам этих грубых и низких тварей. Цесаревич и его три сестры были немедленно после их приезда в Екатеринбург, 23 мая, привезены в дом Ипатьева, где их ждали родители. ...Несколько часов спустя туда же был доставлен старый повар Харитонов, лакей Трупп и маленький поваренок Леонид Седнев. Генерал Татищев, графиня Гендрикова, г-жа Шнейдер и камер-лакей Государыни Волков были прямо отправлены в тюрьму. ...Через несколько дней увезли в свою очередь Нагорного и Седнева.
        /.../Состояние здоровья Алексея Николаевича ухудшилось вследствие утомления от путешествия; он лежал большую часть дня, и когда выходили на прогулку, его носил до сада Государь. Семья и прислуга завтракала и обедала вместе с комиссарами, поместившимися в том же этаже; Царская Семья жила, таким образом, в постоянном общении с этими грубыми людьми, которые чаще всего бывали пьяны.
        Дом был обнесен двойной дощатой оградой; он сделался настоящей крепостью-тюрьмой. Внутри и снаружи были посты часовых, в самом здании и в саду стояли пулеметы. Комната комиссара, первая при входе, была занята комиссаром Авдеевым, его помощником Мошкиным и несколькими рабочими. Остальная стража жила в подвальном этаже, но солдаты часто подымались наверх и проникали, когда заблагорассудится, в комнаты, где жила Царская Семья.
        Однако вера очень сильно поддерживала мужество заключенных. Они сохранили в себе ту чудесную веру, которая уже в Тобольске вызывала удивление окружающих и давала им столько сил и столько ясности в страданиях.
        Они уже почти порвали со здешним миром. Государыня и Великие Княжны часто пели церковные молитвы, которые против воли смущали их караул. Во всяком случае, стражи понемногу смягчились в общении с заключенными. Они были удивлены их простотой, их привлекала к себе их кротость, их покорила полная достоинства душевная ясность, и они вскоре почувствовали превосходство тех, которых думали держать в своей власти. Даже сам пьяница Авдеев оказался обезоруженным таким величием духа; он почувствовал свою низость. Глубокое сострадание сменило у этих людей первоначальную жестокость».
        (Пьер Жильяр, «Из воспоминаний об Императоре Николае II и его семье»).
        
        «В Екатеринбурге для заточения Царственных Узников реквизировали у Ипатьева каменный двухэтажный дом, находящийся на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка. Этот дом огородили высоким деревянным забором, так что из-за забора не видать было окон верхнего этажа, назвав его «Дом особого назначения».
        Ночью перевезли на автомобиле из вагона в Дом особого назначения Государя, Государыню, Великую Княжну Марию Николаевну, лакея Седнева, повара Труппа и комнатную девушку Демидову. Остальных же прибывших с Государем: Долгорукова, Татищева, камердинера Волкова, фрейлину Гендрикову и Шнейдер - из вагона увезли в тюрьму. Долгоруков, Татищев, Волков, Гендрикова и Шнейдер были из Екатерин6урга перевезены в г. Пермь и заключены в губернскую тюрьму. В Перми они все, за исключением Волкова, были большевиками расстреляны. Волкову удалось бежать в момент, когда их вели на расстрел. Сам Бог чудесным образом сохранил его, как живого свидетеля всех переживаний Царственных Страдальцев».
        (Из книги игyмена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик»).
        
        «Сразу же по прибытии царственных узников в Ипатьевский дом вокруг стал собираться народ. Встревоженный Голощекин, увидев это, крикнул: «Чрезвычайка, чего вы смотрите!» Народ немедленно разогнали».
        (В.Кобылин, «Император Николай II и генерал-адьютант М.В. Алексеев»).
        
        «После Пасхи, когда открылась навигация, Наследник Цесаревич с Великими Княжнами Ольгой, Татианой и Анастасией прибыли из Тобольска на пароходе «Русь» в Тюмень. Здесь собралась на пристани громадная толпа народа, которая приветствовала Царских детей. При виде Наследника Цесаревича послышался громкий плач с причитанием: «Дорогой ты наш, милый ты наш, куда ты от нас уезжаешь и зачем ты нас оставляешь?».
        Плакали женщины и мужчины, так что, смотря на эту картину, от слез удержаться было положительно невозможно. Встречали с зеленью и цветами, которыми стали усыпать путь их следования...».
        (Свидетельство очевидца И.Иванова в кн. П.Н. Пагануцци «Правда об убийстве Царской Семьи»).
        
        «20 мая 1918 года Великие Княжны Татьяна Николаевна, Ольга Николаевна и Цесаревич Алексей Николаевич на пароходе «Русь» выехали из Тобольска в Тюмень, а оттуда поездом в Екатеринбург. Издевательство охраны продолжалось и на пароходе. К открытым дверям кают Великих Княжон были приставлены часовые, так что они даже не могли раздеться. Вся провизия, присланная Их Высочествам местными жителями, Ивановским монастырем и заключавшаяся в ледниках с молоком, квасом, творогом, пирогами и печеньем, была отобрана красногвардейцами в свое пользование. Они выдавали им только немного молока, а у баронессы Буксгевден нашлось в кармане несколько холодных зраз и сладких кексов. Это было все их питание.
        /.../ По приезде ...графиня Гендрикова и Екатерина Адольфовна Шнейдер, Татищев и камердинер Волков были отправлены в тюрьму, где первых двух по нездоровью поместили в тюремную больницу. Жильяра, баронессу Буксгевден, несколько человек прислуги, Кирпичникова в том числе, отвезли на запасные пути, где уже скопилось до 35 000 беженцев, хворавших и умиравших в невероятной грязи, которая может образоваться от такого скопления народа.
        Доктор Деревенко, как я уже говорила, под арест не попал, а стал жить свободным человеком, через день, приходя к Их Величествам под конвоем и контролируемый в лечении Алексея Николаевича каким-то безграмотным фельдшером.
        Когда же был назначен комиссаром Юровский, за Деревенкой перестали посылать, а он, по его собственному выражению, не хотел о себе напоминать большевикам и больше не бывал у Их Величеств. Таким образом, он избегнул той ужасной участи, которая постигла всю свиту, и практиковал с большим успехом в Екатеринбурге.
        /.../ В первые же дни по приезде в Екатеринбург Жильяр проходил мимо Ипатьевского дома, когда оттуда красногвардейцы вывели лакеев Нагорного и Седнева и, усадив на извозчика, увезли куда-то под конвоем. В тот же день оба были расстреляны. Красноармейцы ими давно были недовольны, так как считали, что они позорят честь матросов, служа при Царской Семье. Теперь же, в Екатеринбурге, Нагорный не стерпел грубого обращения Родионова с Алексеем Николаевичем и, выйдя за ним, закричал на него, что если он еще раз позволит себе какую-либо грубость, он, Нагорный, его просто изобьет.
        Та же участь, что и Нагорного с Седневым, постигла всю свиту, заключенную в тюрьме. В разное время были выведены из тюрьмы Татищев и князь Долгоруков и расстреляны. Графиню Гендрикову, Екатерину Адольфовну Шнейдер и камердинера Его Величества Волкова перевели в Пермь и держали в одной тюрьме с супругой Его Высочества князя Иоанна Константиновича - Еленой Петровной и ее приближенными.
        Они очень нуждались, в особенности графиня Гендрикова, не имевшая при себе никаких вещей. Она сама стирала свое белье под краном, причем, имея только одну смену белья, она, стирая блузу, надевала рубашку, а стирая рубашку, надевала блузу.
        Однажды ее вызвали к комиссарам: «Отчего Вы не попросите Ваши вещи?» - спросили ее. «Мне ничего не нужно», - спокойно сказала графиня. «Что Вы хотите?» - «Служить Их Величествам до конца дней своих». - «Ах, так?» - «да, так». - «Ведите обратно в тюрьму». Когда после этого пришла стража и велела графине и Екатерине Адольфовне идти за собой, то всем стало ясно, зачем. Графиня встала совсем спокойная и только сказала: «Уже?».
        (Из воспоминаний Т.Мельник (Боткиной).
        
        «Весной 1919 года Пермь была взята войсками народной армии, и при раскопках были найдены тела убитых.
        Особенно было обращено внимание на тело кристально чистой души благочестивой девушки фрейлины Гендриковой: оно не разложилось подобно тому, как сохранялись целыми тела древних мучениц».
        (Из книги игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик»).
        
        «...В первое время Великие Княжны спали на полу и все ели отвратительную пищу из советской столовой. Караульные были поставлены во всех углах дома и следили за каждым движением заключенных. Они покрывали стены неприличными рисунками, глумясь над Императрицею и Великими Княжнами.
        За столом садились все вместе. Караульные, присутствуя тут же, не снимали фуражек, курили, плевали и ругались скверными словами. Однажды за столом сам комиссар, беря тарелку, толкнул Государя локтем прямо в лицо.
        Большей частью караульные несли свою службу в пьяном виде. Они систематически грабили и расхищали вещи, белье и одежду Царской Семьи».
        (Из книги «Государь Император Николай II и его семья», 1993 г., М.).
        
        «Пищу для царственных узников первое время приносили из советской столовой, находящейся на Главном проспекте; носила пищу женская прислуга столовой, передавая таковую, не входя в дом, красноармейцам, которые уже передавали ее узникам. Пища приносилась или недоваренная, или переваренная и всегда холодная, ибо пока ее несли да пока передавали красноармейцы, за это время она остывала.
        Пища эта приносила только вред для слабых организмов страдальцев. Спустя долгое время, когда узники совершенно не могли принимать эту пищу, с трудом было разрешено готовить для них пищу в квартире заключения их повару. Нередко были такие печальные случаи: жестокие охранники половину пищи съедят, добавят холодной воды, насыплют табаку, а иногда наплюют, затем в таком вид передадут страдальцам, предварительно, обругав их, как могут.
        При таком отношении часто приходилось страдальцам оставаться без пищи.
        Настоятельница Екатеринбургского Тихвинского монастыря игумения Ангелина не
        убоялась страха иудейского, посылала разные продукты узникам со своей келейницей послушницей Верой, которая геройски выполняла трудное послушание.
        Как бы над ней ни смеялись и как бы ни застращивали ее красноармейцы, она не переставала приносить хлеб, яйца и фрукты от матушки игумении. Все это она передавала стоящей у дверей дома страже, а передавала ли последняя узникам, трудно сказать, ибо все они одновременно были убиты.
        Потомство будет восхвалять из рода в род подвиг любви и сострадания этих двух женщин-героинь».
        (Из книги игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик»).
        
        «В усадьбе дома был небольшой сад, куда разрешалось выходить узникам. Ход в сад был с террасы дома, выходящей в сторону сада. Цесаревич Алексей Николаевич ходить не мог, его выносил в сад Государь, ухаживая за ним сам. Государыня в сад совсем не выходила, а изредка выходила лишь на террасу. Когда же стены террасы были исписаны красноармейцами безнравственными словами и иллюстрациями, то с этого времени Государыня не выходила и на террасу.
        Не только терраса, но уборная и другие видные места были исписаны подобными гадостями. После этого не стали выходить в сад и на террасу и дети. Временами узники выходили подышать свежим воздухом на парадное крыльцо, огороженное высоким забором. Алексея Николаевича выносили на руках и са¬жали на коляску, а Государыня сидела рядом с ним на стуле. Мать любила сына безумно; не было дня, чтобы она не поцеловала сотни раз своего милого и родного юного страдальца. Без него для матери не существовало жизни, только с ним она забывалась в переживаемом кошмаре. /.../
        За это тяжелое время бурь и волнений Государь сильно похудел, постарел, начал уже седеть. Вид его лица был, хотя худой, с морщинами и бледный, но светлый и благообразный, подобный древнему христианскому затворнику. На Императрицу все пережитое повлияло еще больше, она сильно похудела и постарела, а седых волос у нее появилось больше, чем у Государя. Она так высохла, что остались, как говорится, кожа да кости. С таким худым и бледным, но вместе с тем благообразным лицом она походила не на Царицу Великой Империи, а самоотверженную инокиню-пустынницу древних времен».
        (Из книги игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик»).
        
        «Жизнь арестованных в Ипатьевском доме становилась с каждым днем ужаснее. Произвели обыски, забрали все драгоценное, причем у Алексея Николаевича с кровати сорвали золотую цепочку, на которой висели образа. Принеся пищу, - то, что оставалось после караула, - плевали в нее или убирали, когда арестованные только что начинали есть. Первое время Великие Княжны готовили Ее Величеству отдельно на спиртовке кашу и макароны, приносимые Деревенкой, но вскоре Деревенку перестали пускать к ним, и они больше ничего не получали.
        В то время в екатеринбургском совдепе состоял один германский шпион (впоследствии оказалось, что Яковлев - бывший русский офицер и тоже германский шпион). Член екатеринбургского совдепа - шпион германского правительства - был впущен комиссарами к Государю и заявил, что вся Царская Семья будет освобождена и отправлена за границу, если Их Величества подпишут Брестский мир.
        Их Величества отказались, и после этого жизнь их стала еще хуже».
        (Из воспоминаний Т.Мельник (Боткиной).
        
        «О Боже, спаси Россию, это крик души днем и ночью, все в этом для меня. Только не этот постыдный ужасный мир».
        (Из письма Императрицы к А.А. Вырубовой, 10 дек. 1917 г., Тобольск).
        
        «После завтрака зашел разговор о Брест-Литовском договоре, недавно подписанном. Император по этому поводу выразился так: «Это - позор для России и равняется самоубийству. Никогда бы я раньше не поверил, что Император Вильгельм и германское правительство могут унизиться до пожатия рук этим грязным людям, предавшим свою Родину. Но я уверен, что это не принесет им счастья: не таким способом спасают свою страну от гибели».
        Когда немного спустя князь Долгоруков заговорил о том, что, по газетным сообщениям, в договоре есть статья, согласно которой германцы требуют, чтобы Царская Семья была выдана им целой и невредимой, - Император воскликнул:
        «Если это не маневр с их стороны, чтобы меня дискредитировать в глазах народа, то этим, во всяком случае, они наносят мне оскорбление!».
        А Императрица вполголоса добавила: «После всего, что они сделали Государю, я предпочитаю умереть в России, чем быть спасенной немцами».
        (Из воспоминаний П. Жильяра «Трагическая судьба Русской Императорской Фамилии».)


Православный календарь 2010. Царственные страстотерпцы.

© Copyright www.tsaarinikolai.com