ОБЩЕСТВО ПАМЯТИ СВЯТЫХ ЦАРСТВЕННЫХ МУЧЕНИКОВ И АННЫ ТАНЕЕВОЙ В ФИНЛЯНДИИ.
TSAARI NIKOLAI II ja ALEKSANDRA
PYHÄT KEISARILLISET MARTTYYRIT JA ANNA TANEEVA SUOMESSA MUISTOYHDISTYS RY.



Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих.
(Ин 15:13)

АЛЬБОМЫ АННЫ
АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ


АЛЬБОМЫ АННЫ АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ



ПОМОГИТЕ ВОССТАНОВИТЬ СВЯТЫЕ ЦАРСКИЕ МЕСТА!

КОНТАКТЫ







НАШИ ДРУЗЬЯ - MEIDÄN YSTÄVÄT





«ГОСПОДИ, СМИЛУЙСЯ НАД РОССИЕЙ!
…НАДО ПЕРЕНЕСТИ, ТЕРПЕТЬ, ОЧИСТИТЬСЯ, ПЕРЕРОДИТЬСЯ!»


        «В момент прибытия Государя, в Тобольске был на епископской кафедре Преосвященный Гермоген; тот Владыка, который долгое время дружил и верил в праведность Григория Распутина, а в последствии, поверя расстриге Сергею Труфанову, бывшему иеромонаху Илиодору и прельщенному мнимому юродивому Мите, Козельскому мещанину, распространял клевету на Государыню и таким образом явился косвенным виновником тех страданий, какие переносили Государь и его семья.
        Преосвященный Гермоген сознал свою жестокую ошибку и желал загладить ее перед страдальцами. ...Он всем говорил, что Царское Семейство праведной и благочестивой жизни, но уже было поздно. Когда распространяет клевету рядовой человек, то она мало прилипает, а когда она исходит из уст известного всей России архиерея, то она уже с трудом смывается.
        ...Будучи заключен в Екатеринбургскую тюрьму, он перед своей смертью
        оставил своему духовнику о. Николаю трогательное письменное сознание своей
        ошибки по отношению к Государю и его Семье, где, называя Царскую Семью «многострадальным Святым Семейством», просил свое письмо огласить всему миру и умолял всех быть осторожными в осуждении всякого человека, а особенно Помазанника Божия - Царя.
        Преосвященный Гермоген был в Тобольске арестован красноармейцами и заключен в Екатеринбургскую тюрьму. В конце июня 1918 года он был отвезен
        из Екатеринбурга в Тюмень, а затем на пароходе около села Покровского принял
        муки и истязания и живым с камнем брошен в воду. Тело мученика прибило к берегу и, по удалении красных палачей, останки мученика были временно похоронены в ограде церковной села Покровского, а затем с подобающей славой перевезены в Тобольск, где и погребены».
        (Из книги игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик»).
        
        «Церковные службы справлялись сначала в доме, в большом зале верхнего этажа. Священнику Благовещенской церкви с диаконом и с четырьмя монахинями Иоанновского монастыря было разрешено являться в дом для богослужения. Но за неимением престола и антиминса нельзя было служить обедню. Это было огромным лишением для Царской Семьи.
        Наконец 21 сентября, в день праздника Рождества Пресвятой Богородицы, узникам позволили в первый раз отправиться в церковь. Впоследствии, к сожале¬нию, и это утешение крайне редко выпадало на их долю. В эти дни вставали очень рано и, собравшись на дворе, выходили через калитку в городской сад, который проходили между двух шпалер солдат. Затем в пустой церкви, едва освещенной несколькими свечами, мы присутствовали за ранней литургией, на которую строго было запрещено допускать народ.
        Мне часто приходилось, идя в церковь или на обратном пути, видеть, как люди при проходе Императора крестились и падали на колени, да и вообще жители Тобольска все время выказывали столь горячую привязанность, столь глубокую преданность Царской Семье, что, для того чтобы воспрепятствовать народу, проходя мимо дома, сняв шапку, креститься, - часто требовалось вмешательство караульных постов.
        Итак, жизнь мало-помалу налаживалась, и нам удалось возобновить занятия с Наследником и с двумя младшими Великими Княжнами. Уроки начинались с девяти часов и продолжались до одиннадцати: затем шли на прогулку, в которой всегда принимал участие Император.
        В час все собирались к завтраку. Только Императрица, когда она себя плохо чувствовала, завтракала и обедала у себя, вместе с Алексеем Николаевичем.
        К двум часам мы снова выходили и гуляли до четырех».
        (Из воспоминаний Пьера Жильяра «Трагическая судьба Русской Императорской Фамилии»).
        
        «Сестры монастыря, исполнявшие обязанности певчих во время богослужения, ...ухитрялись доставлять узникам духовные книги, передавая таковые чрез прислугу, чем доставляли им большое утешение. ...Эти девушки-певчие говорили, что они считали для себя великим счастьем быть в покоях и видеть Великих Страстотерпцев, и всякий раз ощущали непонятное для них трепетное сердечное благоговение, а пели с необыкновенным подъемом духа и воодушевлением. «Мы без слез умилительного сожаления, - говорили они, - не могли смотреть на этих Царственных Страдальцев. Поем церковные песнопения, а у самих слезы льются из очей».
        Все это свидетельствует о том, что дух Божией благодати, немощных подкрепляющий, обитал в теснимых темничными узами страдальцах. Нельзя не отметить той великой любви насельниц женского монастыря, которую они оказали в трудные минуты Государю и семье: они делились с семьей Государя своим скудным пропитанием и имели мужество стать ближе всех к страдальцам, не боясь страха иудейского. Монастырь присылал все, что мог, как-то: молоко, яйца, масло и другие припасы».
        (Из книги игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик»).
        
        «Стража наша состояла из различных элементов; солдаты 1-го и 4-го полков в огромном большинстве были глубоко расположены к Царской Семье, в особенности же - к детям. Великие Княжны, с той простотой, которая так очаровывала, любили говорить с солдатами, чувствуя, что те, как и они сами, всей душой привязаны к дорогому прошлому.
        Они расспрашивали их о семье, о родной деревне или же о тех сражениях, в которых они участвовали во время Великой войны. Одно отделение 4-го полка, составленное почти исключительно из солдат старых сроков службы, особенно выделялось своей исключительной преданностью, и для Царской Семьи всегда было большой радостью видеть вступающими в караул этих славных солдат.
        В такие дни Император и дети отправлялись потихоньку в караульное помещение и там беседовали или играли в шашки с солдатами; последние же, все без исключения, оставались в этих случаях безупречно выдержанными и строго дисциплинированными».
        (Из воспоминаний Пьера Жильяра «Трагическая судьба Русской Императорской Фамилии»).
        
        «Никакой организации в Тобольске не было... Несмотря на это, не было ничего легче, как организовать спасение Их Величеств. Отряд состоял в большинстве случаев из старых гвардейских унтер-офицеров, Георгиевских кавалеров, из которых почти все относились к Их Величествам дружелюбно, а некоторые мучились сознанием своей великой вины перед ними, называли себя клятвопреступниками и старались мелкими услугами, как, например, подношением просфор и цветов Их Величествам, как-нибудь выразить свои чувства.
        Кроме того, целый взвод стрелков Императорской Фамилии во главе со своим командиром поручиком Малышевым передавал полковнику Кобылинскому, что в их дежурство они дадут Их Величествам безопасно уехать, и вот такими-то обстоятельствами не сумели воспользоваться, потому что никто не знал об этом, никто не постарался даже узнать этого».
        (Из воспоминаний Т.Мельник (Боткиной).
        
        «В сентябре приехал в Тобольск присланный Керенским комиссар Панкратов. Его сопровождал его помощник Никольский, бывший, как и он сам. политическим ссыльным. /.../ Панкратов был сектантом, насквозь пропитанным гуманитарными началами; он не был дурным человеком. С самого своего приезда он устроил занятия с солдатами, вводя их в круг либеральных учений и прилагая все усилия к тому, чтобы развить в них патриотизм и гражданственность.
        Но его усилия обратились против него. Будучи убежденным противником большевиков, он в действительности лишь подготовил им почву и, не отдавая себе в том отчета, содействовал успеху их идей. Ему пришлось стать первою их жертвой.
        ...Никольский был настоящее животное, деятельность которого оказалась в высшей степени пагубной. Ограниченный и упрямый, он ежедневно изощрялся в измышлении новых оскорбительных притеснений. С самого своего приезда он потребовал от полковника Кобылинского, чтобы нас заставили сняться. Когда последний ему возразил, что это излишне, так как все солдаты нас знали, - они были те же, которые караулили нас в Царском Селе, - он ему ответил: «Прежде нас принуждали сниматься, теперь их черед».
        Пришлось пройти через это, и с тех пор у нас были удостоверения личности за номерами, снабженные фотографиями.
        (Пьер Жильяр, «Из воспоминаний об Императоре Николае II и его семье»).
        
        «Император страдал от недостатка физического труда. Полковник Кобылинский, которому он на это пожаловался, приказал привезти березовые стволы, купил пилы и топоры, и мы могли теперь заготовлять дрова, в которых так нуждались на кухне, а также в доме для топки наших печей.
        Эта работа на открытом воздухе являлась для нас большим развлечением за время нашего пребывания в Тобольске. Великие Княжны в особенности горячо пристрастились к этому новому спорту.
        Император с тревогой следил за развертывавшимися в России событиями. Он видел, что страна стремительно идет к своей гибели. Был миг, когда у него промелькнул снова луч надежды, - это в то время, когда генерал Корнилов предложил Керенскому идти на Петроград, чтобы положить конец большевистской агитации, становившейся со дня на день все более угрожающей.
        Безмерна была печаль Царя, когда Временное правительство отклонило и эту последнюю попытку к спасению Родины. Он прекрасно понимал, что это было единственное еще средство избежать неминуемой катастрофы. Тогда я в первый раз услышал от Государя раскаяние в своем отречении. Ведь он принял это решение лишь в надежде, что желавшие его удаления сумеют все же продолжать с честью войну и не погубят дела спасения России. Он боялся тогда, чтобы его отказ подписать отречение не повел к гражданской войне в виду неприятеля. Царь не хотел, чтобы из-за него была пролита хоть капля русской крови.
        Но вот спустя самый короткий срок, вслед за удалением Царя появились Ленин и его спутники – несомненные наемные немецкие агенты, - и их преступная пропаганда развалила армию и вконец растлила страну.
        Императору мучительно было видеть теперь бесплодность своей жертвы».
(Из воспоминаний Пьера Жильяра «Трагическая судьба Русской Императорской Фамилии»).
        
        «Мы постоянно думаем о вас всех и живем с вами одними чувствами и одними страданиями». «Тяжело чрезвычайно жить здесь без известий - телеграммы получаются здесь и продаются на улице не каждый день, а из них узнаешь только о новых ужасах и безобразиях, творящихся в нашей несчастной России.
        Тошно становится от мысли о том, как должны презирать нас наши союзники. Для меня ночь - лучшая часть суток, по крайней мере, забываешься на время». «Мы только что вернулись от обедни, которая для нас начинается только в 8 час. при полной темноте. Для того чтобы попасть в нашу церковь, нам нужно пройти городской сад и пересечь улицу - всего шагов 500 от дома.
        Стрелки стоят редкою цепью справа и слева, и когда мы возвращаемся домой, они постепенно сходят с мест и идут сзади, а другие вдали сбоку, и все это напоминает нам конец загона, так что мы каждый раз со смехом входим в нашу калитку».
        «Сегодня день твоих именин. Как часто мы проводили этот день вместе всей семьей и при иных обстоятельствах, более счастливых, чем нынешние. Бог даст, и эти пройдут. Я не допускаю мысли, что те ужасы, бедствия и позор, которые окружают нас всех, продолжались долго. Я твердо верю, как и ты, что Господь умилосердится над Россией и умирит страсти, в конце концов. Да будет Его святая воля».
        (Из писем Государя к сестре Ксении в Крым, Тобольск, 1917 г.).
        
        «На душе так невыразимо больно за дорогую родину, что объяснить нельзя... Живем тихо, хорошо устроились, хотя далеко, далеко от всех отрезаны, но Бог милостив, силы даст и утешит, - сердце полно, выразить нельзя».
        «Сколько горя кругом. Куда ни смотришь - слезы, слезы. Но крепко верю, что время страданий и испытаний проходит, что солнце опять будет светить над многострадальной Родиной. Ведь Господь милостив - спасет родину, вразумит туманный ум, не гневается до конца.
        Забыли люди Бога. Год - что царство зла все правит. Немного еще терпеть и верить. Когда кажется, что конец всего, тогда Он, наверно, услышит все молитвы. Страдания и испытания Им посланы - и разве Он не всегда достаточно сил дает для перенесения всего. Ведь Он Сам показывал нам, как надо терпеть без ропота и невинно страдать...
        Дни быстро идут, однообразно, все заняты, только таким образом и можно жить. Теперь будем тоже во время службы петь, не знаю, как выйдет. Дети, Нагорный (который тоже будет чтецом - мальчиком читал в церкви), я и регент.
        Очень грустно не бывать в церкви, не то без обедни. Хотим говеть на 1-й неделе, не знаем, как будет, что позволят».
        (Из писем Александры Феодоровны к сестре Государя Ксении, Тобольск).
        
        «20 декабря 1917 г. ...Не думай, что я не смирилась (внутренне со всем смирилась, знаю, что все это не надолго...». «8 апреля 1918 г. Атмосфера электрическая кругом, чувствуется гроза, на душе мирно - все по воле Божией. Он все к лучшему делает. Только на Него уповать...».
        «Господи, смилуйся над Россией! Спаси ее... О, как я молю, чтобы Господь ниспослал бы духа разума, духа страха Божия. Все потеряли головы, все врозь. Царство зла губит, и страдания невинных, убивают... Очень согрешили мы все, что
        так Господь, Отец Небесный, наказывает детей своих. Но я твердо и непоколебимо верю, что Он все спасет. Он один это может. Надо перенести, терпеть, очиститься, переродиться!..».
        (Из писем Государыни Александры Феодоровны из заточения).
        
        «Думаем о вас всех и о страданиях, которые вы претерпеваете. Недавно мой сын был очень болен: теперь, слава Богу, поправляется. Среди испытаний стараемся сохранить силы духа. Молитва нас много подкрепляет и поддерживает... Молю Господа Бога, да спасет Он Россию и наш несчастный, обманутый народ. Молитесь и вы, молитесь за народ наш и не злобствуйте на него: он не так виноват, как вам кажется, его самого обманули, и он тоже много страдает. Христос с вами! А.».
        (Из письма Государыни, май 1918 г.).
        
        «Превыше всего Государь Император любил Россию. Как пример такой любви приведу следующее. Когда уже отрекшийся Царь узнал, что одной из причин отмены смертной казни Керенским будто бы являлось предупреждение возможности требовать казни Императора, он воскликнул: «Это ошибка. Уничтожение казни подорвет дисциплину. Если это он делает для того, чтобы избавить меня от опасности, передайте ему, что я готов пожертвовать жизнью для блага России».
        (Из статьи полковника Шайдицкого «Государь Император - солдат и верховный вождь»).
        
        «Тошно читать описания в газетах того, что произошло две недели тому назад в Петрограде и Москве! Гораздо хуже и позорней событий смутного времени».
        (Запись в дневнике Государя о большевистском перевороте).
        
        «Разговаривать охранникам с узниками было запрещено, да и сами узники не желали иметь сними разговоров.
        Был однажды случай, когда Государь спросил одного красноармейца в саду, что делается в России. Красноармеец сказал: «Льется кровь рекой от междоусобной войны. Люди уничтожают друг друга». Государь ничего не ответил, тяжело вздохнул, обратив свой взор к небу.
        Здесь сказалось, как он любил Россию и народ, который с ним так жестоко поступил. Он не радовался несчастью этого народа, но, как любящий отец, восскорбел скорбию тяжелою, вознося свой мысленный взор к небу, прося простить свой неблагодарный и жестокий народ».
        (Из книги игумена Серафима (Кузнецова) «Православный Царь-мученик»).

Россия

Была Державная Россия,
Была великая страна
С народом мощным, как стихия,
Непобедимым, как волна.
Но, под напором черни дикой,
Пред ложным призраком «свобод»
Не стало Родины великой,
Распался скованный народ.
В клочки разорвана порфира,
Растоптан царственный венец,
И смотрят все державы мира,
О, Русь, на жалкий твой конец!
Когда-то властная царица,
Гроза и страх своих врагов,
Теперь ты жалкая блудница,
Раба, прислужница рабов!
В убогом рубище, нагая,
Моля о хлебе пред толпой,
Стоишь ты, наша мать родная,
В углу с протянутой рукой.
Да будут прокляты потомством
Сыны, дерзнувшие предать
С таким преступным вероломством
Свою беспомощную мать!

Сергей Бехтеев. 1917г.

        Стихотворение «Россия» осенью 1917 года было послано Их Императорским Величествам в Тобольск.

        «Мы все были приглашены проводить вечер с Царской Семьей, и для некоторых из нас это сделалось вскоре привычкой. Мы устроили игры и всячески изощрялись найти забавы, способные внести разнообразие в монотонность нашего заключения.
        Когда начало становиться очень холодно и большая зала сделалась необитаемой, мы нашли себе приют в соседней, единственной действительно уютной комнате дома, служившей гостиной Ее Величеству.
        Государь часто читал вслух, а Великие Княжны занимались рукодельем или играли с нами.
        /.../ К вечернему чаю, который Императрица сама разливала, обыкновенно оставались графиня Гендрикова, генерал Татищев, князь Долгоруков, а когда позволяли их занятия - то и госпожа Шнейдер, и доктор Боткин. Эти часы, проведенные в безыскусной откровенной беседе, в тесном кругу близких друг к другу людей, дали мне возможность постигнуть все богатство душевных качеств, всю безграничную доброту Императора и Императрицы; красота и величие их души трогали глубоко.
        За вечерним чаем генерал Татищев чистосердечно выразил свое восхищение той задушевной семейной жизнью, которая объединяла Императора, Императрицу и детей, в чем он теперь воочию убедился. Государь взглянул, улыбаясь, на Императрицу. «Ты слышишь, - сказал он, - что сейчас сказал Татищев». Потом с обычной своей добротой и не без оттенка иронии он добавил: «Если и вы, Татищев, будучи моим генерал-адъютантом и имея столько случаев быть хорошо осведомленным, все же так плохо нас знали, - как же вы хотите, чтобы мы с Императрицей обижались на то, что о нас пишут в газетах».
        (Из воспоминаний Пьера Жильяра «Трагическая судьба Русской Императорской Фамилии»).
        
        «По вечерам они все сидели во главе с Ее Величеством, усердно занимались рукоделиями, так как приближалось Рождество, и по старому обычаю, они хотели сделать всем подарки. Была устроена елка не только для всей прислуги, но и для дежуривших в первый и во второй день взводов охраны, причем каждый из солдат и каждый человек из прислуги получили какую-нибудь полезную вещь собственной работы Ее Величества или Их Высочеств, вроде вязаной шапки или перчаток.
        Мы с братом проводили Рождество одни, так как мой отец был с Их Величествами, а нас туда не пустили. Но благодаря вниманию Ее Величества, и для нас этот день не прошел незамеченный. Утром в сочельник Ее Величество спросила моего отца, есть ли у нас елка, и, узнав, что нет, тотчас же послала кого-то из прислуги в город за елкой для нас и приложила к этому несколько
        подсвечников, «дождя», «снега» и свечей, собственноручно подрезанных Его Величеством.
        Затем, вечером того же дня, мы получили тоже по вышитой работе Их Высочеств, рисованную Ее Величеством закладочку и по вещице: моему отцу - вазу, брату - книгу с надписью и мне брелок - золотой самородок с брильянтом, который впоследствии, к моему великому горю, вместе с браслетом матери и брелочком отца был у меня украден.
        Не могу сказать, как тронуло нас это внимание со стороны тех, кто больше всего сами нуждались в поддержке и имели силу не только переносить все с мужеством и бодростью, но и оказывать столько внимания и ласки всем окружающим, не исключая людей, их предавших, державших их как узников.
        Несомненно, что из всех заключенных больше всего выдержки, наибольшее присутствие духа было у тех, кто должен был больше всех страдать, - у Царской Семьи».
        (Из воспоминаний Т.Мельник (Боткиной).
        
        «Так мы дожили до Рождественских праздников. Уже загодя Императрица и Великие Княжны целыми неделями собственноручно приготовляли подарки к Святкам для каждого из нас и для всей прислуги.
        Императрица раздала нам много шерстяных фуфаек, которые сама связала, чтобы проявлением трогательного внимания выразить свою признательность тем, кто остался до конца с ними».
        (Из воспоминаний Пьера Жильяра «Трагическая судьба Русской Императорской Фамилии»).
        
        «Ледяную гору Великих Княжон солдаты разрушили на том основании, что, поднимаясь на этy гору, Их Высочества оказывались уже вне забора, на виду у публики, которая собиралась на них смотреть.
        Опять охрана начала говорить про возможные покушения, о которых никто и не думал, так как большинство публики было настроено совершенно иначе.
        Один старенький полковник на следующий день после приезда Их Величеств надел полную парадную форму и в течение получаса стоял, вытянувшись во фронт, под окнами дома Их Величеств. Некоторые ходили гулять специально, чтобы видеть в окно кого-нибудь из Царской Семьи, другие через моего отца, Деревенко и Кобылинского посылали конфеты, сахар, торты или каких-нибудь замечательных копченых рыб».
        (Из воспоминаний Т.Мельник (Боткиной).
        
        «Понедельник, 4 марта. Солдатский комитет решил разрушить гору, которую мы вы строили (а это было такое большое развлечение для детей), - за то, что Император и Императрица взошли на гору, чтобы хоть издали присутствовать при отъезде солдат 4-го полка.
        Теперь с каждым днем все новые притеснения ложатся на приближенных к Царю лиц, точно так же, как и на Царскую Семью. Уже давно мы не можем выйти из дома, иначе как в сопровождении солдата; вероятно, нас скоро лишат и этой последней тени свободы.
        Вторник, 5 марта. Солдаты пришли вчера вечером, как злодеи, - хотя они, видимо, чувствовали, что делают низость, - и, разбив нашу гору кирками, снесли ее. Дети - в отчаянии.
        Пятница. 15 марта. Жители города, когда до них дошли слухи о нашем положении, всеми возможными способами стараются доставить нам яйца, сладости, пирожное.
        Воскресенье, 17 марта. Разгар масленицы. В городе все веселятся. Под окнами мчатся взад и вперед сани; неумолчный шум колокольчиков, бубенцов, гармоники, песен... Дети начинают тосковать: они, словно в клетке, бродят по двору, тесно обнесенному высокими, наглухо сколоченными досками. С тех пор как разнесли их гору, единственное развлечение детей - пилить и колоть дрова.
        Наглость зазнавшихся солдат превосходит все, что только можно себе представить. Всех уехавших заместили молодежью, невообразимо распущенной и разгульной».
        (Из дневника Пьера Жильяра, Тобольск, 1918 г.).
        
        «По возвращении своем из Петрограда Матвеев привез печальные нововведения. Приказом Ленина было,
        во-первых, объявлено, чтобы вся свита, кроме докторов, жила безвыходно в том же доме, где их Величества,
        во-вторых, перевести их Величества на солдатский паек.
        При отъезде Их Величеств в Тобольск Керенский выдал Кобылинскому деньги, которые должны были пополняться из Петрограда... Но уже в октябре Петроград денег не выслал, а Кобылинский не хотел обращаться к не признаваемому еще Тобольском большевистскому правительству...
        Свита, конечно, тотчас стала платить за себя, но не так-то легко было устроиться с прислугой. Лениным указывалось количество могущих служить людей, и половину приходилось уволить.
        Для того чтобы эти люди не оказались на улице без заработка, Ее Величество решила в течение трех месяцев платить им жалованье из личных средств, но так как отпускаемых денег не хватало, то Ее Величество сделала очень умное распоряжение: слугам, оставшимся при них, выдавать в течение трех месяцев две трети содержания с обещанием из последующих экономий это пополнить, а пока на остающуюся треть поддерживать существование уволенных.
         /.../ Оставшиеся на своих местах, сытые и прикрытые люди подняли такое возмущение, такой скандал, что бедный Жильяр, которому поручено было это дело, пришел в совершенное отчаяние от корысти этих людей, от которых он никак не ожидал такого безобразного отношения к своим же сослуживцам.
        Надо вообще отдать справедливость придворной прислуге, что она оказалась не вполне на высоте положения. Несомненно, некоторые из них были искренне преданы Их Величествам, что и доказали своим дальнейшим поведением, но многим эта преданность совершенно не мешала даже в такое трудное время красть провизию, подавать невероятные счета, съедать половину присланных Их Величествам подарков, что узнавалось из рассказов других служащих, обиженных неравным дележом».
        (Из воспоминаний Т.Мельник (Боткиной).

Православный календарь 2010. Царственные страстотерпцы.


© Copyright www.tsaarinikolai.com