ОБЩЕСТВО ПАМЯТИ СВЯТЫХ ЦАРСТВЕННЫХ МУЧЕНИКОВ И АННЫ ТАНЕЕВОЙ В ФИНЛЯНДИИ RY.
TSAARI NIKOLAI II ja ALEKSANDRA
ЦАРЬ ‒ ЭТО СИМВОЛ РОССИИ, РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА!

PYHÄT KEISARILLISET MARTTYYRIT JA ANNA TANEEVA SUOMESSA MUISTOYHDISTYS RY.

Нет больше той любви, как если кто положит
душу свою за друзей своих.
(Ин 15:13)









АЛЬБОМЫ АННЫ
АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ


АЛЬБОМЫ АННЫ АЛЕКСАНДРОВНЫ ТАНЕЕВОЙ



ПОМОГИТЕ ВОССТАНОВИТЬ СВЯТЫЕ ЦАРСКИЕ МЕСТА!

КОНТАКТЫ


«Наш род служил трем Царям, каждый день в нашем доме Царь упоминался почти как Богу равный. Наш отец подчеркивал важность для человека чувства долга и призывал нас во всех случаях жизни следовать голосу своей совести»

НАШ РУССКИЙ ЦАРЬ

По воспоминаниям АА. Танеевой (мон. Марии)


Силы мирового зла веками готовят мир к принятию Богу мерзкого правителя. Сейчас идет воплощение его новой религии-ереси, когда Истина смешивается с ложью, грех становится нормой жизни. Религию, как таковую, подменяют светской этикой. Все это приводит к исчезновению Божественных основ в человеке, и затем к его исчезновению, как Божьего творения.

Но у Престола Божьего стоит святой Царь-Мученик со своей святой Семьей, с сонмом святых и молит о спасении России, русского народа и всего мира. Их молитвами Святая Русь воскреснет и Благодать Божия сделает ее могучей и великой.

Тщетны попытки сил мирового зла задушит нашу Православную Церковь. Именно полной победой Церкви Христовой завершится мировая история, а не наоборот, как этого желают служители сатаны. Воскресшая Русь во главе со своим Царем совершит суд Божий и повергнет всех врагов Царя и Сына Божия в подножие Его ног.

Встань за Истинную Веру в Господа Иисуса Христа русская земля! Встань на сторону Царя!

«Если бы членам Царской семьи довелось умереть естественной смертью, а также сохранить свое высокое положение, вероятно, многие говорили и писали бы о них возвышенно и прекрасно.

Ребенком Государь был довольно-таки слабым, и уже тогда было ясно, что он не будет таким же рослым, как другие Романовы, которые были обычно на много дюймов выше шести футов. Вдовствующая Государыня была небольшого роста, и ее не очень волновал рост детей. Для нее было главным, чтобы они были здоровыми и выносливыми, она приучила их к скромной жизни, которой сама жила при датском Дворе.

Государь по телосложению был хрупким и худощавым, но так как он физически закалил себя и регулярно пребывал на свежем воздухе, то был весьма здоровым. Он был физически активным и освоил почти все виды спорта. С особым удовольствием ездил верхом, играл в теннис и охотился. Государь был отличным стрелком.

Большая часть великолепных зданий дворцов была предназначена для приемов и представительских целей. Комнат для жилья было мало. Жизнь Императорской семьи на самом деле была очень скромной. Смею утверждать, что Государь провел свое самое счастливое время в кругу своей семьи. Он был верным и безупречным супругом, а также нежным отцом. В будние дни Государь и Государыня вставали между восьмью и девятью часами. Их будила служанка, стуча деревянным молоточком в дверь спальни. Так делалось в первые годы моего пребывания при Дворе, но когда здоровье Государыни ухудшилось и было установлено, что у нее порок сердца, она была в постели до одиннадцати часов, разбирая корреспонденцию, отвечая на письма или диктуя их.

Одевшись, Царская чета перемещалась в маленький рабочий кабинет Государыни на утренний чай. После того, как Государыня заболела, Государь пил чай один и сразу же отправлялся заниматься своими государственными делами. После утренних рабочих часов, в час дня завтракали. За чаем во второй половине дня никогда не было гостей, но всегда присутствовали дети. Государыня сидела на диване и предлагала чай. Государь сидел напротив нее, всегда в одном и том же большом кресле, драпированном сине-красным шелком. Часто у него с собой было большое количество телеграмм, которые он прочитывал, но не делал пометок, так как у него была на редкость хорошая память и чрезвычайно острая наблюдательность. Когда часы били шесть, Государь возвращался в свой рабочий кабинет, дети отправлялись наверх, и Государыня принималась за свою работу.

В восемь вечера обедали. Флигель-адъютант присутствовал и здесь, но вряд ли бывал кто другой. Иногда на обед приглашалась дежурная фрейлина. Обед длился около полутора часов и в половине десятого Государь снова возвращался в свой рабочий кабинет. Таким образом, у него отнюдь не было шестичасового рабочего дня, как обычно у государственного служащего, ему редко хватало даже восьми часов.

У Государя был обычай к пяти часам приходить домой к чаю. Мы слышали через открытое окно стук копыт и приветствие караульных солдат: «Здравие желаем, Ваше Императорское Величество!». Затем слышался звон шпор приближающегося к двери Государя. Государыня вскакивала с места, лицо ее сияло. Одетый в костюм цвета «хаки», Государь входил в комнату. Он целовал Государыню и восклицал: «Все прошло великолепно, дорогая!». Затем он присаживался, зажигал папиросу тонкой, загорелой, мускулистой рукой, и клал вначале одну, затем другую ногу на стул — привычка, которую я всегда помню у него. Тем временем слуги приносили чайный стол и безшумно уходили. Ложились Их Величества поздно.

В течение девяти лет летней резиденцией Государя были финские шхеры, Виролахти, куда он прибывал на «Штандарте», и где были Царской семьи апартаменты. Государь был на корабле, будто заново родившийся: одетый в белого цвета форму морского офицера, он дышал здоровьем и радовался жизни. Государь наслаждался морской жизнью, особенно плаванием под парусами. Он любил финские шхеры и получал удовольствие от пребывания на морских берегах и островах, на которых он также с удовольствием охотился. Он был хорошим пловцом и плавал, как только представлялся случай.

Как ясно я помню светлые июньские вечера, когда каждый звук доносился с миноносцев, стоящих в охране, запах воды и папироски Государя. Сидим мы на полупортиках и беседуем. Длинные рассказы о его юности или впечатления прошедшего дня, — и как мирно было в окружающих лесах, и на озерах, и на далеком небе, где зажигались редкие звездочки; так же мирно и ясно было на нашей душе. Проснемся, и опять будет день, наполненный радостными переживаниями; все будем вместе, та же обстановка и люди, которых любили Их Величества. «Я чувствую, что здесь мы одна семья», — говорил Государь. Мне казалось, что и офицеры, соприкасаясь с Их Величествами и видя их семейную жизнь, проникались лучшими чувствами и настроением.

В дневной распорядок, естественно, входило пребывание на свежем воздухе, — столько, на сколько только хватало времени. Государь увлекался и ходьбой — он мог часами ходить по труднопроходимой местности. Государь приходил в восторг от неофициальных, предварительно не подготовленных посещений своих верноподданных. Он с удовольствием беседовал с крестьянами и рыбаками и, напротив, почти страдал от всех дипломатических совещаний.

У Государя была поразительная память на лица и имена. Спустя годы он помнил свою встречу с человеком и мог связать это с событием или делом, в связи с которым он его встречал. Рассказы Государя о своих путешествиях включали много деталей, и к их интересному изложению добавлялась пленительная манера Государя рассказывать.

Государь был музыкальным, но он был того мнения, что для того, чтобы музыка доставляла наслаждение, она должна быть совершенной и ее доза должна быть умеренной. Иногда Великие Княжны играли со мной в четыре руки любимые Государем 5-ю и 6-ю симфонии Чайковского. Помню, как тихонько за нами открывалась дверь и, осторожно ступая по мягкому ковру, входил Государь; мы замечали его присутствие по запаху папиросы. Стоя за нами, он слушал несколько минут и потом так же тихо уходил к себе.

Осенью [1910 г.] Их Величества уехали в Наугейм, надеясь, что пребывание там восстановит здоровье Государыни. В день их отъезда из Петергофа погода стояла холодная и дождливая. Их Величества отъезжали из России в удрученном настроении, озабоченные серьезным состоянием здоровья Императрицы. Государь говорил: «Я готов сесть в тюрьму, лишь бы Ее Величество была здорова!». И все слуги разделяли безпокойство о ее здоровье; они стояли на лестнице, и Их Величества, проходя, с ними прощались: все целовали Государя в плечо, а Государыне руку.

Раз как-то приехал в Гомбург Государь с двумя старшими Великими Княжнами; дали знать, чтобы я их встретила. Мы более часу гуляли по городу. Государь не без удовольствия рассматривал выставленные в окнах магазинов вещи. Вскоре, однако, нас обнаружила полиция; откуда-то взялся фотограф, и в скором времени снятая им с нас фотография появилась на страницах журнала «Die Woche». После оказии с фотографом Государь поспешил уехать; идя переулком по направлению к парку, мы столкнулись с почтовым экипажем, с которого неожиданно свалился на мостовую ящик. Государь сейчас же сошел с панели, поднял с дороги тяжелый ящик и подал почтовому служащему; тот едва его поблагодарил. На мое замечание, зачем он изволил безпокоиться, Государь ответил:
«Чем выше человек, тем скорее он должен помогать всем и никогда в обращении не напоминать своего положения; такими должны быть и мои дети!».

«Охрана» была одним из тех неизбежных зол, которые окружали Их Величества. Государыня в особенности тяготилась и протестовала против этой «охраны»; она говорила, что Государь и она хуже пленников; но почему-то Их Величества не могли выйти из этого тяжелого положения, вероятно, другие заботы были слишком велики, чтобы уделять время на этот предмет.

За свою жизнь они никогда не страшились, и за все годы я ни разу не слышала с их стороны разговора о каких-либо опасениях. Каждый шаг Их Величеств записывался, подслушивались даже разговоры по телефону. Ничто не доставляло Их Величествам большего удовольствия, как «надуть» полицию; когда удавалось избегнуть слежки, пройти или проехать там, где их не ожидали, они радовались, как школьники.

При посещении Государем в 1915 году, в военное время Хельсинки, с внешней стороны железнодорожного вокзала и на перроне была огорожена канатом территория, чтобы толпа не смогла приблизиться слишком близко к Государю. Государю это не понравилось, и он приказал немедленно убрать канаты, чтобы у людей была возможность подойти настолько близко, насколько они пожелают.

Жизнь Их Величеств была безоблачным счастьем взаимной безграничной любви. За 12 лет я никогда не слыхала ни одного громкого слова между ними, ни разу не видала их даже сколько-нибудь раздраженными друг против друга. Государь называл Ее Величество «Sunny» (Солнышко). Приходя в ее комнату, он отдыхал, и Боже сохрани какие-нибудь разговоры о политике или о делах.

Одно из самых светлых воспоминаний — это уютные вечера, когда Государь бывал менее занят и приходил читать вслух Толстого, Тургенева, Чехова и т. д. Он любил гуманистическую литературу, Гоголь был его любимым писателем. Государь читал необычайно хорошо, внятно, не торопясь, и это очень любил. Последние годы его забавляли рассказы Аверченко и Теффи, отвлекая на несколько минут его воображение от злободневных забот.

В домашней обстановке, часто после вечернего чая, Государь рассказывал о путешествиях, которые он совершал, будучи молодым. Он много путешествовал как по Европе, так и за ее пределами.

Сколько писалось и говорилось о характере Их Величеств, но правды еще никто не сказал. Государь и Государыня были, во-первых, люди, а людям свойственны ошибки, и в характере каждого человека есть хорошие и дурные стороны.

Государя рассердить было труднее, но когда он сердился, то как бы переставал замечать человека, и гнев его проходил гораздо медленнее. От природы он был добрейший человек: «L`Empereur est essentiellement bon», — говорил мой отец. В нем не было ни честолюбия, ни тщеславия, а проявлялась огромная нравственная выдержка, которая могла казаться людям, не знающим его, равнодушием. С другой стороны, он был настолько скрытен, что многие считали его неискренним. Государь обладал тонким умом, не без хитрости, но в то же самое время он доверял всем. Неудивительно, что к нему подходили люди, мало достойные его доверия. Как мало пользовался он своей властью, и как легко было бы в самом начале остановить клевету на Государыню! Государь же говорил: «Никто из благородных людей не может верить или обращать внимание на подобную пошлость», — не сознавая, что так мало было благородных людей.

Отношения членов Царской семьи между собой были самыми наилучшими, какими только могут быть. В годы, что я жила среди них, я не слышала ни разу плохого слова в обращении. Случалось, иногда Государь вскрикнет: «Анастасия!» или «Алексей!» строже, чем обычно, слегка ударяя пальцем о стол, когда дети слишком расшалятся.

Государь очень любил Государыню, но видел ее в течение дня мало. Выражение лица Государя всегда становилось радостным и нежным, когда он входил в ее комнату перед утренней или вечерней прогулкой. Я знаю, что родственники неоднократно затевали интриги и пытались развести счастливых супругов и заставить Государя полюбить какую-нибудь молодую красавицу из тех, с которыми они знакомили его для соблазна. Они пытались испортить отношения Царской Четы, полагая, что Государыня имеет неблагоприятное воздействие на своего супруга. Я помню услышанный мною разговор двух господ из окружения Государя о замысле склонить Государя к неверности. Но Государь был тверд характером и не поддался хитроумным интригам. Также и во Дворце были дамы, которые пытались навязывать Государю свою компанию.

Сколько бы раз в день я ни видела Государя, а во время путешествий и в Ливадии я видела его целыми днями, я никогда за 12 лет не могла настолько привыкнуть, чтобы не замечать его присутствие. В нем было что-то такое, что заставляло никогда не забывать, что он Царь, несмотря на его скромность и ласковое обращение. К сожалению, он не пользовался своей обаятельностью; люди, предубежденные против него, и те при первом взгляде Государя чувствовали присутствие Царя и бывали сразу им очарованы. Я помню прием в Ливадии земских деятелей Таврической губернии, когда два типа до прихода Государя подчеркивали свое неуважение к моменту, хихикали, перешептывались, — и как они вытянулись, когда подошел к ним Государь, а уходя — расплакались. Говорили, что и рука злодеев не подымалась против него, когда они становились лицом к лицу перед Государем

Особенно в моей памяти запечатлелся удивительно глубокий и сердечный взгляд и его красивые, сияющие добротой глаза. К тому пример: еще за годы до революции на крейсер «Рюрик» был взят некий матрос, который был революционером и поклялся, что убьет Государя. Он уже было поднял свое оружие, но когда его взгляд встретился с взглядом Государя, оружие упало из его руки, он сдался и признался во всем.

Известие о болезни сына было трагическим ударом как для Государя, так и для Государыни. Государь заметно постарел за один-единственный день; находящиеся с ним в близком общении люди не могли не заметить его постоянную скорбь о будущем своего сына. Когда Алексей не мог ходить, Государь обычно носил его на руках. В Спале Алексей был серьезно болен, я первый раз видела плачущего Государя. Ребенок кричал от боли, Государь в конце концов не выдержал и выбежал из комнаты. Я пошла вслед за Государем и увидела его плачущим, уткнувшим лицо в руки, за своим рабочим столом в кабинете.

Несмотря на доброту Государя, Великие Князья его побаивались. В одно из первых моих дежурств я обедала у Их Величеств; кроме меня обедал дежурный флигель-адъютант, Великий Князь. После обеда Великий Князь стал жаловаться на какого-то генерала, что он в присутствии других сделал ему замечание. Государь побледнел, но молчал. От гневного вида Государя у Великого Князя не вольно тряслись руки, пока он перебирал какую-то книгу. После Государь сказал мне: «Пусть он благодарит Бога, что Ее Величество и вы были в комнате, — иначе бы я не сдержался!».
Бедный Государь, каждое разочарование тяжело ложилось на его душу; он доверял всем и ненавидел, когда ему говорили дурное о людях; поэтому то, что Их Величества перенесли позже, было в десять раз тяжелее для них, чем для людей подозрительных и недоверчивых.

Личные деньги Государя находились у моего отца, в канцелярии Его Величества. Отец мой принял 400`000 тысяч и увеличил капитал до 4 миллионов и ушел во время революции без одной копейки. Он и мы, его дети, гордились тем, что, прослужив более 20 лет, он не только не получал денежного вознаграждения, но и дачу летом нанимал на свои личные средства, тогда как всем своим подчиненным выхлопатывал субсидии. Тысячи неимущих получали помощь из этих личных средств Государя.

Часто Государя и его супругу считают лично виновными в революции, не учитывая существования гораздо более глубоких причин, которые имели свое начало в ранних временах российской истории. Для осуществления революции требовалось лишь взорвать краеугольный камень русской государственности — самого Государя! Но, даже если у Государя и не было бы данных блестящего и непревзойденного правителя, враждебного нападения на него из-за этого не произошло бы. Искался и нашелся другой объект нападок — мужик из Тобольской губернии, Григорий Ефимович Распутин.

О манифесте 17 октября [1905 г.] мы еще тогда ничего не слыхали. Манифест этот, ограничивающий права самодержавия и создавший Государственную Думу, был дан Государем после многочисленных совещаний, а также и потому, что на этом настаивали Великий Князь Николай Николаевич и граф Витте. Государь не сразу согласился на этот шаг не потому, что Манифест ограничивал права самодержавия, но его останавливала мысль, что русский народ еще вовсе не подготовлен к представительству и самоуправлению, что народные массы находятся еще в глубоком невежестве, а интеллигенция преисполнена революционных идей. Я знаю, как Государь желал, чтобы народ его преуспевал в культурном отношении, но в 1905 г. он сомневался, что полная перемена в государственном управлении может принести пользу стране. В конце концов, его склонили подписать манифест. Мне передавали, что Великий Князь Николай Николаевич будто бы грозил в противном случае застрелиться.

Слышала я тоже, что будто, когда Государь сильно взволнованный, подписывал указ о проекте Государственной Думы, министры встали и ему поклонились. Государь и Государыня горячо молились, чтобы народное представительство привело Россию к спокойствию и порядку.

Первое торжественное открытие Думы состоялось в Зимнем дворце, в Большом Тронном зале Государь обратился к собравшимся со вступительным словом. Я все еще помню его ясный, далеко разносящийся голос, так как Государь, по милости Божией, был блестящим оратором. На речь Государя ответили громким «Ура». На этом и закончилась общая деятельность Государя и Думы. Я стояла возле одной пожилой придворной дамы, которая очень тихо промолвила после речи Государя: «Сейчас мы хороним Россию».

Помню, как в время войны он несколько раз упоминал о будущих переменах конституционного характера. Повторяю, сердце и душа Государя были на войне; к внутренней политике, может быть, в то время он относился слишком легко. После каждого разговора он всегда повторял: «Выгоним немца, тогда примусь за внутренние дела!». Я знаю, что Государь все хотел дать, что требовали, но — после победоносного конца войны. «Почему, — говорил он много-много раз и в Ставке, и в Царском Селе, — не хотят понять, что нельзя проводить внутренние государственные реформы, пока враг на Русской земле? Сперва надо выгнать врага!».

Их Величества получили телеграмму от Кайзера Вильгельма, где он лично просил Государя, своего родственника и друга, остановить мобилизацию, предлагая встретиться для переговоров, чтобы мирным путем окончить дело. История после разберется, было ли это искреннее предложение или нет. Государь, когда принес эту телеграмму, говорил, что он не имеет права остановить мобилизацию, что германские войска могут вторгнуться в Россию, что по его сведениям, они уже мобилизованы, и «как я тогда отвечу моему народу?».


Как-то раз, когда мы пили чай, он сказал Государыне и мне, что Россия почти всегда, в конечном счете, выходила победительницей из войн, и что война поднимет и усиливает престиж Престола. Ему было тяжело. Единственным человеком, кто понимал его, не считая Государыню, была его сестра, Великая княгиня Ольга Александровна. Она часто приходила к Их Величествам и делала все возможное, чтобы ободрить и утешить их.

Итак, жребий был брошен. Государь и Государыня поехали в Петербург, чтобы сделать официальное объявление войны. Их Величества прибыли морем в Петербург. Они шли пешком от катера до Дворца, окруженные народом, их приветствующим. Мы еле пробрались до Дворца; по лестницам, в залах, везде толпы офицерства и разные лица, имеющие проезд. Нельзя себе вообразить, что делалось во время выхода Их Величеств.

Залы Зимнего дворца были до предела заполнены, ибо присутствовали все, у кого было право пребывания при Дворе. Перед дворцом стояла многотысячная толпа людей.

Посещение Их Величеств Петербурга в день объявления войны, казалось, совершенно подтвердило предсказание Царя, что война пробудит национальный дух в народе. Что делалось в этот день на улицах, уму непостижимо! Везде тысячные толпы народа, с национальными флагами, с портретами Государя. Пение гимна и «Спаси, Господи, люди Твоя». Никто из обывателей столицы, я думаю, в тот день не оставался дома.

В Николаевском зале был отслужен молебен, после которого Государь обратился ко всем присутствующим с речью. В голосе его вначале были дрожащие нотки волнения, но потом он стал говорить уверенно и с воодушевлением. Окончил речь свою словами, что «не окончит войну, пока не изгонит последнего врага из пределов русской земли». Ответом на эти слова было оглушительное «ура», стоны восторга и любви; военные окружили толпой Государя, махали фуражками, кричали так, что казалось, стены и окна дрожат. Государь в течение многих часов принимал заверения в преданности ему от тысяч государственных служащих, министров, дворянства и других.

Я почему-то плакала, стоя у двери залы. Их Величества медленно продвигались обратно, и толпа, невзирая на придворный этикет, кинулась к ним; дамы и военные целовали их руки, плечи, платье Государыни. Она взглянула на меня, проходя мимо, и я видела, что у нее глаза полны слез. Когда они вошли в Малахитовую гостиную, Великие Князья побежали звать Государя показаться на балконе. Все море народа на Дворцовой площади, увидав его, как один человек опустилось перед ним на колени. Склонились тысячи знамен, пели гимн, молитвы... все плакали... Таким образом, среди чувства безграничной любви и преданности Престолу — началась война.

Сразу после объявления войны Государь с Наследником пошли прощаться с солдатами, уходящими на фронт.

Я помню вечер, когда Императрица и я сидели на балконе в Царском Селе. Пришел Государь с известием о падении Варшавы; на нем, как говорится, лица не было; он почти потерял свое всегдашнее самообладание.
«Так не может продолжаться, — вскрикнул он, ударив кулаком по столу, — я не могу все сидеть здесь и наблюдать за тем, как разгромляют армию; я вижу ошибки — и должен молчать! Сегодня говорил мне Кривошеин, — продолжал Государь, — указывая на невозможность подобного положения».

Государь рассказывал, что Великий Князь Николай Николаевич постоянно, без ведома Государя вызывал министров в Ставку, давая им те или иные приказания, что создавало двоевластие в России. После падения Варшавы Государь решил безповоротно, без всякого давления со стороны Распутина, или Государыни, или моей, стать самому во главе армии; это было единственно его личным непоколебимым желанием и убеждением, что только при этом условии враг будет побежден. «Если бы вы знали, как мне тяжело не принимать деятельного участия в помощи моей любимой армии», — говорил неоднократно Государь. Свидетельствую, так как я переживала с ними все дни до его отъезда в Ставку, что Императрица Александра Феодоровна ничуть не толкала его на этот шаг.

Ясно помню вечер, когда был созван Совет Министров в Царском Селе. Я обедала у Их Величеств до заседания, которое назначено было на вечер. За обедом Государь волновался, говоря, что, какие бы доводы ему ни представляли, он останется непреклонным. Уходя, он сказал нам: «Ну, молитесь за меня!». Помню, я сняла образок и дала ему в руки. Время шло, Императрица волновалась за Государя, и когда пробило 11 часов, а он все еще не возвращался, она, накинув шаль, позвала детей и меня на балкон. Через кружевные шторы в ярко освещенной угловой гостиной были видны фигуры заседающих; один из министров, стоя, говорил. Уже подали чай, когда вошел Государь, веселый, кинулся в свое кресло и, протянув нам руки, сказал: «Я был непреклонен, посмотрите, как я вспотел!». Передавая мне образок и смеясь, он продолжал: «Я все время сжимал его в левой руке. Выслушав все длинные, скучные речи министров, я сказал приблизительно так: «Господа! Моя воля непреклонна, я уезжаю в Ставку через два дня!». Некоторые министры выглядели как в воду опущенные!». Государь назвал, кто более всех горячился, но я теперь забыла и боюсь ошибиться.

Государь казался мне иным человеком до отъезда. Еще один разговор предстоял Государю — с Императрицей-Матерью, которая наслышалась за это время всяких сплетен о мнимом немецком шпионаже, о влиянии Распутина и т. д. и, думаю, всем этим басням вполне верила. Около двух часов, по рассказу Государя, она уговаривала его отказаться от своего решения. Государь ездил к Императрице-Матери в Петроград, в Елагинский Дворец, где Императрица проводила лето. Я видела Государя после его возвращения. Он рассказывал, что разговор происходил в саду; он доказывал, что если будет война продолжаться так, как сейчас, то армии грозит полное поражение, и что он берет командование именно в такую минуту, чтобы спасти Родину, и что это его безповоротное решение. Государь передавал, что разговор с матерью был еще тяжелее, чем с министрами, и что они расстались, не поняв друг друга.

Перед отъездом в армию Государь с семьей причастился Святых Тайн в Феодоровском соборе; я приходила поздравлять его после обедни, когда они всей семьей пили чай в зеленой гостиной Императрицы. Отец мой — единственный из всех министров — понял поступок Государя, его желание спасти Россию и армию от грозившей опасности, и написал Государю сочувственное письмо. Государь ему ответил чудным письмом, которое можно назвать историческим. В этом письме Государь изливает свою наболевшую душу, пишет, что далее так продолжаться не может, объясняет, что именно побудило его сделать этот шаг, и заканчивает словами: «управление же делами Государства, конечно, оставляю за собою». Подпись гласила: «Глубоко Вас уважающий и любящий Николай».
В 1918 году, когда я была в третий раз арестована большевиками, при обыске было отобрано с другими бумагами и это дорогое письмо.

Когда Государь принял главнокомандование и переместился в Главный штаб в Могилев, мы часто ездили навестить его там. Позже вся Императорская семья переехала в Главный штаб. Наследник спал вместе с Государем, их походные кровати стояли рядом. Днем Государь часто со своей свитой делал продолжительные пешеходные или автомобильные прогулки. Государыня и дети участвовали в поездках на автомобиле, а во время пешеходных прогулок сидели и играли на песчаном берегу Днепра.

Армия еще была предана Государю. Вспоминаю ясно день, когда Государь, как-то раз вернувшись из Ставки, вошел сияющий в комнату Императрицы, чтобы показать ей Георгиевский крест, который прислали ему армии южного фронта. Ее Величество сама приколола ему крест, и он заставил нас всех к нему приложиться. Он буквально не помнил себя от радости.

Кроме деятельности по лазаретам, Государыня начала объезжать некоторые города России с целью посещения местных лазаретов. Здесь мы встретились с Государем, где произошел трогательный случай с умирающим офицером, который желал увидеть Государя и умер в его присутствии, после того как Государь, поцеловав его, надел на него Георгиевский крест.

Один из величайших актов Государя во время войны— это запрещение продажи вин по всей России. Государь говорил: «It is horrid the gaverment would profit through the people’s drinking, in this matter Kokovtzev is in fault» (ужасно, что правительство богатеет, спаивая народ). «Хоть этим вспомнят меня добром»,— добавил он.

Редко кого Государь «не любил», но он «не любил» Родзянку, принял его холодно и не пригласил к завтраку. Но зато Родзянко чествовали в штабе! Видела Государя вечером. Он выглядел бледным и за чаем почти не говорил. Прощаясь со мной, он сказал: «Родзянко has worried me awfully. I feel his motives are quite false». Затем рассказал, что Родзянко уверял его, что Протопопов будто бы сумасшедший! «Вероятно, с тех пор, как я назначил его министром», — усмехнулся Государь. Выходя из двери вагона, он еще обернулся к нам, сказав: «Все эти господа воображают, что помогают мне, а на самом деле только между собой грызутся; дали бы мне окончить войну...», и, вздохнув, Государь прошел к ожидавшему его автомобилю.

Генерала Сухомлинова Государь уважал и любил еще до его назначения Военным Министром. Блестяще проведенная мобилизация в 1914 году доказывает, что Сухомлинов не бездействовал. Главными его врагами были: Великий Князь Николай Николаевич, генерал Поливанови знаменитый Гучков. Многие усматривали в походе против Военного Министра во время войны дискредитирование власти Государя, находя, что эта интрига еще опаснее для Престола, чем сказки о Распутине.

Государь хорошо знал, что почти все близкие родственники настроены против него и замышляют свержение его с Престола, чтобы наречь Государем Кирилла Владимировича. Но ни Государь, ни Государыня не принимали серьезно семейных сплетен, так как они были уверены в верности престолу народа и армии.

Требование отречения Государя от престола было совершенно незаконно. На Государя было оказано давление до такой степени, что он был вынужден отойти от государственных дел. Ему угрожали, что если он не откажется от престола, убьют всю Царскую семью. Позднее он сказал мне это при нашей встрече».

«Всемогущий Бог надо всем, Он любит Своего Помазанника Божия и спасет тебя и восстановит тебя в твоих правах! Вера моя в это безгранична и непоколебима…», - писала Государыня 02.03.1917 года. «Я вполне понимаю твой поступок, о мой герой! Я знаю, что ты не смог подписать противного тому, в чем ты клялся на своей коронации. Мы в совершенстве знаем друг друга, нам не нужно слов и, клянусь жизнью, мы увидим тебя снова на твоем Престоле, вознесенным обратно твоим народом и войсками во славу твоего Царства. Ты спас Царство своего сына и страну и свою святую чистоту, и <…> ты будешь коронован Самим Богом на этой земле, в своей стране», в ее письме от 03.03.1917.

Бумаги «отречения» Государя не имеют юридической силы. Государь взял назад псковское отречение за Наследника (сына), и Россия вновь становилась на свой природный путь, но генерал Алексеев, которого Государь просил отправить об этом телеграмму в Петроград, скрыл это от России[1].

«Когда я последний раз видела Государя, он говорил о предательстве высшего военного командования, особенно генерала Алексеева — генерала, которого он так сильно уважал и на которого полагался.

Государь горько плакал, вспоминая измену Алексеева и других генералов. «Куда ни посмотрю, — сказал он, — повсюду лишь измена». Особенно его оскорбила телеграмма Великого князя Николая Николаевича, в которой тот призывал Государя отказаться от своей монаршей власти.

Воспоминания о последних днях, проведенных в Царском Селе, тяжелые. Обыкновенно по вечерам Их Величества приходили проведать меня в мою комнату, в которой я была изолирована, заболев корью. Государь подвозил Государыню на кресле к краю моей кровати, и мы проводили час вместе.

В эти вечера я видела слезы на глазах Государя, когда он рассказывал о предательстве Великих князей, генералов, командиров полков и своих слуг, и о том, как его вынудили под угрозой убийства семьи отречься от Престола. «Государыне никто не причинит вреда, не перешагнув вначале через мой труп», — был ответ Государя на угрозу.

Я обратила внимание на возможность уехать за границу, но Государь сказал, что он никогда не покинет свою Родину. Он был готов жить простой жизнью крестьянина и зарабатывать свой хлеб физическим трудом, но Россию он не покинул бы. То же утверждали Государыня и дети. Они надеялись, что смогут жить скромными землевладельцами в Крыму.

Помню последний день в Царском Селе. Все дворцовые лестницы и коридоры были заполнены революционными солдатами. Дети, больные корью, лежали в большой детской комнате. Государь, смирившись, ходил по парковой аллее под конвоем солдат. Государыня с очень истомленным видом, в белом докторском халате стояла, следя из окна за уходом последних преданных Их Величествам полков — Морской гвардии, офицеров «Штандарта», полка Личной охраны и других. Они уходили в Думу, чтобы присягнуть в верности Временному правительству.

…Я поняла, что для России теперь все кончено. Армия разложилась, народ нравственно совсем упал, и моему взору уже предносились те ужасы, которые нас всех ожидали.

И все же не хотелось терять надежды на лучшее, и я спросила Государя, не думает ли он, что все эти безпорядки непродолжительны. «Едва ли раньше двух лет все успокоится», — был его ответ. Но что ожидает его, Государыню и детей? Этого он не знал. Единственно, что он желал и о чем был готов просить своих врагов, не теряя своего достоинства, — это не быть изгнанным из России. «Дайте мне здесь жить с моей семьей самым простым крестьянином, зарабатывающим свой хлеб, — говорил он, — пошлите нас в самый укромный уголок нашей Родины, но оставьте нас в России». Это был единственный раз, когда я видела Русского Царя подавленным случившимся; все последующие дни он был спокоен.

Ежедневно смотрела из окна, как он сгребал снег с дорожки, как раз против моего окна. Дорожка шла вокруг лужайки, и князь Долгорукий и Государь разгребали снег навстречу друг другу; солдаты и какие-то прапорщики ходили вокруг них. Часто Государь оглядывался на окно, где сидела Императрица и я, и незаметно для других улыбался нам или махал рукой. Я же в одиночестве невыносимо страдала, предчувствуя новое унижение для царственных узников. Императрица приходила ежедневно днем; я с ней отдыхала, она была всегда спокойна. Вечером же Их Величества приходили вместе. Государь привозил Государыню в кресле, так как к вечеру она утомлялась. Я начала вставать; мы сидели у круглого стола; Императрица работала, Государь курил и разговаривал, болел душой о гибели армии с уничтожением дисциплины. Многое вместе вспоминали...

Всем существом своим Государь любил Родину и никогда не задумался бы принести себя в жертву на благо России. Больно вспоминать о его доверии к каждому в частности, и ко всему русскому народу. Слишком много забот было возложено на одного человека. Кроме того, министры зачастую не только не исполняли его волю, но действовали именем Государя без его ведома и согласия, и о чем он узнавал только впоследствии.

Убийство Распутина 16 декабря 1916 года было отправным выстрелом для революции. Многие считали, что Феликс Юсупов и Дмитрий Павлович своим героическим поступком спасли Россию. Но произошло совсем другое. Началась революция, и события февраля 1917 года привели Россию к полной разрухе.

Ужас и отвращение к совершившемуся объяли сердца Их Величеств. Государь, вернувшись из Ставки 20-го числа, все повторял: «Мне стыдно перед Россией, что руки моих родственников обагрены кровью мужика». Их Величества были глубоко оскорблены злодеянием. «Убийство никому не дозволено», — написал Государь на прошении, которое члены Императорской Фамилии оставили ему, прося, чтобы не были наказаны Великий князь Дмитрий Павлович и Феликс Юсупов.

В 1916 году рождественское настроение во Дворце из-за убийства Распутина было очень мрачным. Доверие Государя и Государыни и к другим, а не только к участвовавшим в убийстве членам Императорской семьи, сокрушилось.

Их Величества были очень грустны: они переживали глубокое разочарование в близких и родственниках, которым ранее доверяли и коих любили, и никогда, кажется, Государь и Государыня Всероссийские не были так одиноки, как теперь. Преданные их же родственниками, оклеветанные людьми, которые в глазах всего мира назывались представителями России, Их Величества имели около себя только несколько преданных друзей да министров, ими назначенных, которые все были осуждены общественным мнением. Всем им ставилось в вину, что они были назначены Распутиным. Но это сущая неправда.

Когда я вспоминаю все события того времени, мне кажется, будто Двор и высший свет были как бы большим сумасшедшим домом, настолько запутанно и странно все было. Единственно безпристрастное изучение истории на основании сохранившихся документов сможет внести ясность в ту ложь, клевету, предательство, неразбериху, жертвами которых, в конце концов, Их Величества оказались.

Вскоре после Рождества Государь заболел гриппом, причем я видела его больным первый раз за все двенадцать лет моей жизни в Царской семье. Он вошел в комнату Государыни в своем домашнем халате и вслух с трудом читал Государыне наиболее важные телеграммы. Я помню, как у дорогой Государыни тряслись руки, пока она читала. Видя ее душевную скорбь, мне казалось невозможным, что те, кто наносил оскорбление Помазанникам Божиим, могут скрыться от Его карающей руки... И в сотый раз я спрашивала себя: что случилось с петроградским обществом? Заболели ли они все душевно или заразились какой-то эпидемией, свирепствующей в военное время? Трудно разобрать, но факт тот: все были в ненормально возбужденном состоянии.

Как раз в это время я рассказала Государю, каких чудовищных размеров приняла клевета на Государыню. Государь посмотрел на меня больными, уставшими глазами, и сказал: «Ни один порядочный человек, конечно же, не поверит этому, клевета в конце концов приносит вред тем, кто ее начал». В тот же самый вечер Государь рассказал, что от него требовали внутренних политических преобразований. По его словам, он считал, что вначале надо победить врага, а после этого можно будет взяться за внутренние усовершенствования, одновременно делать то и другое было невозможно.

Я поняла, что для России теперь все кончено. Армия разложилась, народ нравственно совсем упал, и моему взору уже предносились те ужасы, которые нас всех ожидали. Все же не хотелось терять надежды на лучшее, и я спросила Государя, не думает ли он, что все эти беспорядки непродолжительны. «Едва ли раньше двух лет все успокоится», — был его ответ. Но что ожидает его, Государыню и детей? Этого он не знал. Единственно, что он желал и о чем был готов просить своих врагов, не теряя своего достоинства, — это не быть изгнанным из России. «Дайте мне здесь жить с моей семьей самым простым крестьянином, зарабатывающим свой хлеб, — говорил он, — пошлите нас в самый укромный уголок нашей Родины, но оставьте нас в России». Это был единственный раз, когда я видела Русского Царя подавленным случившимся; все последующие дни он был спокоен.

Насколько мне удалось выяснить, они были зверски убиты в Екатеринбурге. После гибели Царской семьи в газетах не было даже значительных по содержанию некрологов».

http://impersem.kuvat.fi/kuvat/EGO+VELICESTVO+GOSUDAR+NIKOLAI+ALEKSANDROVIC/

Людмила Хухтиниеми.

Председатель Общества
памяти святых Царственных мучеников и
Анны Танеевой в Финляндии RY

[1] Мемуары Е.И. Балабина «Далекое и близкое, старое и новое». Глава 19.

По воспоминаниям А.А. Танеевой (мон. Марии): «Страницы моей жизни». Благо. Москва, 2000 г. «Анна Вырубова – фрейлина Государыни». СПБ, 2012 г.
17.05.2016.

© Copyright: tsaarinikolai.com